Нет больше в живых князя Владимира. В Киеве княжит его сын Ярослав.

«Лето 6545 с сотворения мира (1038 год).

Заложил Ярослав град великий, у этого же града — Златые Врата. Заложил и церковь Святой Софии... И к книгам прилежал, читая их часто ночью и днем. И собрал писцов многих и переложил с ними с греческого на славянское письмо и списал книги многие, ими же поучаясь, верные люди наслаждаются учением божественным. Ярослав же, книги многие написав, положил в святой сей церкви, которую создал сам, и украсил ее златом и серебром и сосудами церковными...»

Так возникла в Киеве, у Золотых Ворот, в многоглавой церкви Святой Софии первая русская библиотека.

Русские люди читали книги, и перед ними, как в тумане, вырисовывались далекие земли и далекие моря, о которых они раньше и не слышали.

Вот святой — «человек божий» — Алексей плывет на корабле из Рима в «Сурию». В Сирии он встречает на дороге погонщиков ослов и вместе с ними добирается до града Еде-сы. Но его странствования не кончены. Из Едесы он отправляется морем в «Каталию» — Каталонию. «Волею же божиею отогнан был корабль ветром бурным и пришел в Рим...»

Читатель раскрывает другую книгу, и перед ним встают горы Святой земли. Он видит берега Иордана и тростниковые заросли, в которых живут «пардусы» — барсы. А рядом по дороге идут из Аравии «велблюды» с пшеницей и святой старец-монах погоняет осла, везущего в монастырь воду из реки.

Книги уводят читателя не только в другие земли, но и в другие времена.

Из повести об Александре Македонском он узнает, каким наукам учили детей в Греции: «гудению» — музыке, «звездному закону» — астрономии, «землемерию» — геометрии, «мудростным словам» — риторике, «любомудрию» — философии.

Книга рассказывает русскому читателю о философе Аристотеле и об Омире, воспевшем троянцев, о «волхве в Дельфех» — дельфийском оракуле и о «храме Зеуса Алумпий-ского», о египетских городах Мемфисе и Александрии, о Вавилоне и Персии, об индийской стране, где живут «рахма-ны» — брамины.

«И увидел Александр леса многие и прекрасные деревья со всякими плодами. И всю ту землю обходила река. И была вода светлая и белая, как молоко, и фиников много, а на виноградной лозе было по тысяче добрых гроздьев...»

С удивлением читают русские люди о чудесных странах, в которых побывал Александр, о «человекоядцах, лающих, как псы», о «пескеглавцах, с глазами и ртом на груди», о земле блаженных, где не сияет солнце, но заря светит и без солнца.

Еще удивительнее рассказы о зверях и птицах в книге «Физиолог» и в других книгах, повествующих о природе.

И здесь тоже правда перемешана с вымыслом. Рядом со слоном и львом на картинках изображены несуществующие звери: «телчеслон» — полубык-полуслон, «вепреслон», «верб-людопардус».

Есть тут и совсем непонятный зверь — «зуботомитель», который живет в реке и может целиком проглотить слона.

Вместе с греческими сказками доходят до русского читателя и обрывки греческой философии.

В сборнике «Пчела» он находит изречения Пифагора, Сократа, Диогена, Аристотеля, Эпикура.

Читая «Шестоднев», он узнает о четырех элементах Эмпедокла. Эти четыре элемента — огонь, воздух, вода и земля — были сотворены прежде других вещей, а все вещи — от них. Есть и пятая стихия — та, которую добавил Аристотель. Это — небо, эфир. Небо, «яко дым», окружает землю, равно отступая от нее со всех сторон.

С удивлением узнают русские люди, что Земля — шар, что на противоположной стороне ее день, когда у нас ночь. Книги рассказывают им о причине солнечных затмений: солнечные затмения бывают, когда Луна делается «преградой» между Землей и Солнцем, а лунные — от «заступа земного».

В книге греческого монаха Георгия Амартола внимательный читатель находит несколько слов о демокритовских атомах— «непресекомых и неразделимых телесах».

Читая книги, читатель начинает яснее представлять себе, как огромен мир. Он размышляет о человеке, который «в великом мал и в малом велик». Он узнает, что были мудрецы, которые все объясняли не божьим повелением, а «нужею» — необходимостью. От нее богатство и нищета, от нее здравие и недуг, рабство и свобода, мир и война. Все свершается по необходимости — и «превращения небесные и шествования звездные».

Русские люди лучше начинают понимать свое место в мире. Из книги Козьмы Индикоплова они узнают о трех частях света — Асии, Иеропии и Ливии, о «Шелковой Земле» — Китае, о народах, населяющих землю. И русский переводчик добавляет от себя, что есть «на западе великая страна, нарицаемая Русь».

Отовсюду бегут к русской культуре потоки человеческого знания и опыта: из библии и вавилонского сказания, из александрийской повести и сочинений греческого философа.

И так сильна молодая растущая культура, что она даже чужое претворяет в свое.

Все больше в библиотеке у Золотых Ворот своих русских книг.

В них чужое сливается со своим — с преданиями родной старины, с поговорками и сказками, с былинами о богатырях и сказаниями о походах и битвах.

В начальной летописи и в проповеди Иллариона, в житии Бориса и Глеба и в поучении Владимира Мономаха рождается русская литература, рождается русский книжный язык.

Киевский митрополит Илларион — «муж благ, книжен и постник» — пишет «Слово о законе и благодати», в котором прославляет «учителя и наставника, великого князя нашей земли Владимира, внука старого Игоря, сына славного Святослава»...

«Не в худой и не в неведомой земле они владычествовали, но в Русской, которая ведома и слышима во всех концах земли».

Всем сердцем любит Илларион Русскую землю. И пламенные слова находит он, говоря о ней.

Он обращается к усопшему князю Владимиру:

«Встань, благородный муж, из своего гроба. Встань, отряси свой сон, потому что ты не умер, а только спишь до общего всех пробуждения...

Отряси сон, возведи очи, чтобы видеть, какой чести господь сподобил тебя там, на небе, и какую славу по тебе создал среди сынов твоих...

Взгляни на город, величеством сияющий, на церкви цветущие, на христианство растущее, взгляни на город, святыми иконами освящаемый, блистающий, овеваемый благоуханным темьяном, хвалами и божественным пеньем оглашаемый.

И, видев все это, возрадуйся и возвеселися...»

Идут годы И с каждым годом все больше на Руси людей, «преизлиха насытившихся сладости книжной».

Кирилл, епископ Туровский, пишет:

«Сладок медвяный сок и хорош сахар, но лучше их обоих книжный разум».

В церквах «клети исполнены книгами». В кельях монастырей «ничего не видно, кроме икон и книг». В каждом княжеском или боярском тереме есть «крестовая палата», где под образами лежат на аналое книги В каждом монастыре есть библиотека. Одни монахи переписывают книги, другие переплетают.

В Печерском монастыре черноризец Нестор пишет «Повесть временных лет».

Далеко видит из своей кельи этот «селянин ростовских областей».

Он видит всю свою страну и знает, как проехать из Киева к Варяжскому морю, а оттуда — в Рим, а из Рима — в Царьград, а из Царьграда — обратно в Киев.

Он видит всю семью славянских народов, и ему ясно, что это одна семья, с одним языком и одной грамотой.

Он вспоминает, как киевские князья с великим трудом спасли от усобиц Русскую землю.

Это начало русского просвещения. Мы стоим у истоков великой реки. С каждым веком она будет становиться полнее и шире. Много великого и прекрасного принесет она в океан всемирной культуры.

Не об этом ли писал летописец: «Мудрость мы обретаем ог слов книжных, ибо это реки, напояющие вселенную».

Но и Киеву тоже есть чем похвалиться.

В хоромах у киевских князей стены расписаны кистью искусных мастеров, дверные наличники высечены из мрамора, печи облицованы цветными эмалевыми изразцами.

Сколько искусства и знания нужно, чтобы изготовить эмалевую плитку! Надо уметь составить эмалевое стекло и окрасить его свинцом—в серебристый цвет, медью — в зеленый. Надо накалить глиняную плитку до такого жара, при котором и железо плавится. Раскаленную плитку нужно полить эмалью да при этом смотреть, чтобы эмаль не перегорела, не потеряла цвета. А потом медленно, осторожно убавлять огонь: если сразу охладить, вся эмаль покроется трещинками.

Для такого дела и печи должны быть особенные, и тигли из глины, которая не боится самого сильного жара, и огонь раздувать приходится мехом с огнеупорной трубкой.

Через тысячу лет люди откопают в Киеве под землей такую мастерскую. Они будут рассматривать черепки тиглей, изразцовую плитку с застывшей на ней капелькой свинца, кирпичную кладку печей. И они будут с удивлением говорить о том, какие искусные мастера были на Руси еще в те далекие времена и как хорошо должны были эти мастера знать свойства металлов и стекол. Книга природы уже лежала раскрытая перед их глазами, хотя они, может быть, и не умели еще читать книги, написанные пером.

Но и такие книги уже были в Киеве за тысячу лет до нашего времени.

Писать славяне умели издавна. Во времена Олега бывали случаи, когда русские оставляли письменные завещания своим детям. Игорь посылал в Византию послов с грамотами.

Грамотность шла к русским от их соседей — западных и южных славян, из Моравии, Чехии, Болгарии.

Какими письменами писали русские?

Есть известие, что в древние времена славяне писали «чертами и резами» — вырезывали какие-то черточки, какие-то письмена на досках, на каменных плитах.

Потом — уже, должно быть, на пергаменте — стали писать по-русски греческими буквами.

Но тут мешало то, что в греческом алфавите не хватало букв для обозначения некоторых звуков русского языка. Княжеский писец, составлявший договор с другим государством, или купец, подписывавший долговую расписку, не знал, как юступить, когда приходилось писать слова с буквами «Ц», «Ш», «Щ».

Русскому языку нужна была и русская азбука.

В греческом городе Солуни жил в IX веке ученый монах Кирилл, который знал русский язык. Как-то раз случилось ему побывать на побережье Черного моря — в городе Корсуни. Там у одного русского он увидел евангелие и псалтырь, писанные русскими письменами.

Мы знаем об этом из жития Кирилла, но нам до сих пор неизвестно, что это были за письмена.

Вместо них Кирилл придумал другую азбуку.

Ему было поручено перевести для славян церковные книги. Об этом давно просили греков моравы.

Кириллу легче было писать привычными ему греческими буквами. Вот он и составил для славян новую азбуку, в которой большая часть букв была из греческого алфавита. Буквы «Ш» и «Ц» он взял из еврейских книг, а некоторые придумал сам: подписал «Т» под «Ш» — получилось «Щ», взял «Б» и отбросил верхнюю черточку — получился «Ь». От этой-то «кириллицы» и произошла наша русская азбука.

«Кириллица» пришла в Киев вместе с церковными книгами, вместе с новой верой.

Эта новая вера жила сначала бок о бок со старой.

Еще во времена Олега поставлена была первая церковь в Киеве — святого Николы. В церкви молились христиане, а люди старой веры по-прежнему поклонялись своим кумирам. Купцы просили «скотьего» бога Волоса послать им побольше золотых и серебряных денег. Волос ведал и скотом и золотом — ведь скот был деньгами, когда еще денег из металла не было. Воины просили о победе громовержца Перуна. Идол Волос стоял на рынке, на Подоле. А деревянный Перун с серебряной головой и золотыми усами стоял наверху, на Горе, во дворе княжеского терема.

Но вот идолов поволокли к реке топить. Новая вера победила старую.

Русский князь Владимир Святославич принял крещение и женился на «багрянородной» царевне Анне, рожденной в багряной палате цереградского дворца.

Новая вера нужна была русскому государству.

Она укрепляла власть киевского князя, крепче связывал? вокруг Киева все русские племена.

«Язык до Киева доведет»,— говорили люди и в Пскове, и б Новгороде, и в Галицкой земле.

Теперь и поляне, и древляне, и кривичи, и радимичи яснее почувствовали, что они — один народ, что они не язычники, не «поганые», как печенеги, а крещеные. Недаром Русь долго еще будут называть православной Русью, а русского земледельца крестьянином — христианином.

Это был путь из тесного племенного мирка к широкому миру народа. А оттуда открывался путь к другим народам, к всеобъемлющему миру человечества.

Теперь уже русским и византийцам не надо было больше клясться разными богами: у них была одна вера. Им легче было сговориться и понять друг друга.

Пройдут годы, и новая вера откроет перед русскими двери всего христианского мира, всей Европы. Киевские князья будут выдавать своих дочерей за иноземных королей и принцев. Внучка князя Владимира станет королевой Франции и будет подписывать латинские грамоты славянскими буквами: «Лна ръииа», что значит: «Анна регина» — королева. А другая внучка, Елизавета, станет женой норвежского короля Гаральда Смелого...

И вот в Киеве искусные мастера возводят первую камен ную церковь.

Отовсюду свозят на постройку строительный материал везут яшму из Крыма, мрамор из Византии, шифер с Карпат.

Над широкими плечами храма поднимается день ото дня стройная круглая шея с ожерельем из окон. На шею опирается глава, венчающая каменное тело. Где-то там, наверху, на тонких жердочках лесов, работают каменщики. Снизу страшно смотреть: а вдруг сорвутся?

Глава посажена на шею. Она и в самом деле похожа на округлое человеческое темя: недаром строители называют ее «лбом». А вокруг этой главы уже поднимаются другие.

В церкви пол выложен из разноцветных мраморных плит, на стенах и на сводах выложены из цветных камешков изображения святых.

Глядя на церковь, не срубленную из бревен, а сложенную из кирпичей, киевляне удивляются искусству строителей. Вот и в Киеве свой каменный храм, как в Царьграде.

А приезжие греки тоже с удивлением смотрят на киевскую Десятинную церковь. Она совсем не такая, как их цареград-ская «София». Там на плечи храма опирается один огромный купол. А тут главный купол окружают двадцать четыре меньших купола. Пирамидой из куполов поднимается церковь в небо.

Чтобы понять, откуда взялась эта многоглавая, многовер-хая церковь, греческим гостям надо было бы съездить в Новгород. Новгород издавна славится своими строителями. Недаром новгородцев прозвали плотниками. Они тоже строят у себя церковь, но не из кирпича, а по старинному русскому способу — из дубовых бревен.

Издавна наловчились русские плотники валить в лесах столетние дубы и сосны. Без пилы, без молотка, без гвоздей, одним топором рубили плотники избы и хоромы. В их руках топор был мастером на все руки. Легко ли распилить бревна на ровные, прямые доски! А русские плотники ухитрялись и без пилы делать из бревен доски. Топором вытесывали клин, клин загоняли в бревно, и бревно раскалывалось так, как этого хотел мастер. Топор сращивал бревна в венцы, из которых складывали сруб. Топор врубал в верхний венец стропила.

Дом строили крепко и прочно, чтобы он мог устоять против зимних снегов и морозов, против летнего ливня, осеннего ветра и весеннего половодья.

Чтобы снег не продавливал крышу, ее делали крутой, в два ската: пусть снег не залеживается на ней, а скатывается, как с горы.

Чтобы ветер не срывал кровлю, ее опирали на крепкие стропила, а стропила соединяли подконьковой жердью.

Чтобы половодье не заливало дома, их ставили не прямо на землю, а на подклеть. Верхнее, «горнее» жилье так и называли горницей. А в горницу вело высокое крытое крыльцо.

Чтобы мороз не врывался в дом непрошеным гостем, его заставляли греться в сенях. Стены делали толстыми, окна — маленькими.

Так, строя дом, плотники вели борьбу с суровой природой. И топор был не просто орудием, а оружием в борьбе.

Теперь плотникам пришлось решать новую задачу: строить не хоромы, а храм.

От греческих мастеров они узнали, что в храме должен быть алтарь, должен быть купол.

Но новгородские плотники по-своему решили задачу.

Они построили храм о тринадцати верхах — так, как привыкли строить многоверхие княжеские хоромы.

Они подняли церковь над землей и поставили ее на подклеть. Притвор греческого храма превратился — на русский лад — в сени. Купол обратился в остроконечный деревянный шатер.

Одна за другой вырастали деревянные и каменные церкви в русских городах.

В облике каждой церкви было и свое коренное, русское, и иноземное — византийское.

Но и византийские церкви тоже не были безродными: они вели свой род от греческой базилики и от римского Пантеона— храма всех богов. Полукружие, где когда-то восседали греческие судьи — базилевсы, стало в христианской церкви алтарем. А сверху греческую базилику увенчал круглый купол римского Пантеона.

И вот в Киеве, в Новгороде греческая базилика, римский Пантеон и русские княжеские хоромы срастаются в единое целое — в русский многоверхий храм...

Киевская Десятинная церковь построена.

Князь созывает со всех городов бояр и посадников, градских старцев и еще бесчисленное множество народа. В Киеве великий праздник. Одного меду сварено триста провар. В церкви идет богослужение.

Из раскрытых врат несется протяжное, печальное пение — словно сама церковь поет.

Снаружи день. Горячий ветер несет из степей запах ковыля. А в церкви — ночь. Созвездиями висят лампады, бродят во мгле огоньки свечей. В их колеблющемся свете то загораются, то гаснут многоцветные мозаичные ризы святых и архангелов. На миг мелькнет живой блеск в недвижных глазах богоматери, и снова ее бескровное лицо исчезает во мгле.

Как далек отсюда живой, настоящий мир, хотя он рядом, за толстой кирпичной стеной, за глубокой прорезью узкого окна!

Здесь, в церкви, даже пахнет иначе — не листвой, не травой, не уличной пылью, а плавленым воском, дымом лампад, дурманящим чадом кадил. От сырых каменных стен веет гробницей. О другом мире поет хор. И тому, кто входит в врата церкви, кажется, что он на пороге другого мира.

Новый, незнакомый мир открывается перед недавним язычником и тогда, когда он входит в церковь, и тогда, когда он открывает книгу. Доска переплета — словно створка двери, и застежка — словно замок.

Эти книги пришли издалека. Они долго странствовали по векам и странам. Словно путник, рассказывают они людям о том, что видели и слышали. Они повествуют о святых мучениках и о далеких землях. Из них люди узнают о чужих городах, обычаях, верованиях.

Книга — редкость. Ее можно увидеть только в церкви да в княжеском дворце. Грамотных людей еще меньше, чем книг. Князья понимают, какая польза от «учения книжного». Недаром в былине князь Владимир говорит своим боярам:

Вы ищите мне невестушку хорошую, Вы хорошую, пригожую, Чтоб лицом красна и умом сверстна, Чтоб умела русскую грамоту И четью-петью церковныим, Чтоб было кого назвать вам матушкой, Величать бы государыней.

А летописец рассказывает:

«И повелел Владимир рубить церкви и ставить там, где стояли кумиры... И начал ставить по городам церкви и попов и приводить к крещению людей по всем городам и селам. И послал взять у знатных людей их детей и отдать в ученье книжное.

Матери же этих детей плакали по ним, как плачут по мертвецам, ибо еще не утвердились они в вере».

Грамотные люди и раньше были на Руси. Но теперь в Киеве устроена была первая русская школа, где дети не только учились читать, но и обучались наукам—«учению книжному».

Русскому государству нужны были образованные люди ..

Перелистаем страницы древнейшей летописи. Простым и поэтическим языком рассказывает она историю русской земли. Об одних событиях летописец помнит сам, о других сохранились рассказы старых людей, записи, народные предания и песни.

Летопись прославляет князей, возвеличивших и укрепивших Киевское государство.

По Боричеву Взвозу съезжали к Днепру телеги с хлебом, с воском, с соболями и куницами. Нагруженные ладьи отчаливали от берега и одна за другой выплывали на середину Днепра. Шли целой стаей — в одиночку идти в то время было опасно...

Ладьи приближались к порогам. Там волны с шумом кипели вокруг острых камней. У первого же порога было грозное имя: «Не спи!» Купцы взывали к Днепру Словутичу, чтобы он пронес их сквозь каменные горы, чтобы он лелеял ладьи, как чаек на своих волнах, как уток на своих струях.

У порогов купцы вытаскивали ладьи на берег и тянули их волоком по земле или переносили на плечах.

Страшное было это место! Среди ковыля белели человеческие кости. Тут проезжих нередко подстерегали злые разбойники— печенеги. Со свистом, с гиком налетали они со всех сторон...

Как радовались путники, когда пороги оставались позади и ладьи опять неслись по Днепру.

У ворот моря на маленьком островке рос огромный дуб. Купцы втыкали вокруг него стрелы, приносили ему в жертву петухов и кур. Они молились дубу: ведь это он нес их по волнам — ладьи были выдолблены из дубовых стволов. Перед выходом в море купцы ставили на ладьи мачты и натягивали паруса.

Море шумело перед ними, и ветер гнал к берегу белые гребешки. Купцы молились ветрам, внукам Стрибога, чтобы они мчали на своих крыльях ладьи по синему морю...

Ладьи плыли вдоль берега, а следом шли по суше печенеги. Они тоже молились своим богам, чтобы буря выбросила русские однодревки на берег...

Было время, когда предки русских людей еще не бывали у моря и не знали других рек, кроме родной реки.

Карта России сохранила память об этих временах. Слова «Дунай», «Дон», «Днепр», «Донец» не случайно похожи одно на другое. Они возникли еще тогда, когда люди называли свою реку просто Рекой.

В «Слове о полку Игореве» Ярославна плачет на городской стене в Путивле:

На Дунае Ярославнин глас слышен...

Но Путивль стоит за сотни верст от Дуная — на Сейме. Песня называет Сейм Дунаем, потому что когда-то слово «дунай» значило «река».

На языке осетин и сейчас слово «дон» означает «река», потому что их предки — сарматы — пришли на Кавказ с Дона.

Люди жили на своей реке в маленьком, тесном мире. Но река сама учила их ходить. Она лелеяла на своих струях челноки-однодревки. Она уносила людей все дальше и дальше. Люди узнавали о других людях, о других племенах. Спускаясь к устьям, они открывали моря. Поднимаясь к истокам, они находили среди лесов начало других рек.

Качающаяся ладья стала колыбелью могучего народа. Словно дуб, простирал Днепр свои ветви и на запад, и на север, и на восток.

Летописец говорит, что по Днепру можно идти во все страны, ко всем народам.

Если плыть к верховьям, можно добраться до дремучего «Оковьского» леса, откуда текут и Днепр, и Двина, и Волга. По Ловати путь идет к озеру Ильмень. Из Ильменя по Волхову можно дойти до Ладоги — до великого озера Нево, а оттуда, по широкой Неве, до Варяжского — Балтийского — моря. Из Варяжского моря доедешь до Рима, от Рима — другим морем до Царьграда, а из Царьграда можно вернуться в Киев по Русскому — Черному — морю и по Днепру.

Так летописец чертит маршрут кругосветного плавания — вокруг того мира, который узнали русские.

Широко раздвинулся для них мир. Уже не одной рекой представляется он им, а великой водной дорогой, синим ожерельем из рек, озер и морей.

По этой дороге вверх и вниз — из варяг в греки и обратно — ходят и русские однодревки, и варяжские ладьи с выгнутым носом в виде головы дракона. Они везут князей, собирающих дань, везут купцов, которым князья сбывают меха и мед в обмен на заморские товары.

Много дней плывут ладьи вдоль западных берегов Черного — Русского — моря. И вот уже перед ними долгожданные стены Царьграда, полукруглый купол Святой Софии.

Гости выходят на берег. Но их не сразу пускают в город. Царские чиновники записывают имена гостей, проверяют, нет ли у них при себе оружия. И только после этого раскрываются огромные ворота, и гостей впускают в город, но не всех сразу, а по пятьдесят человек.

Русские не обижаются. Таков обычай. Они и сами так поступают с немцами, когда те приезжают в Новгород.

Гости не могут пожаловаться на хозяев. По договору, они имеют право получать вдоволь и хлеба, и вина, и мяса, могут мыться и париться в греческих банях «елико хотят». На обратный путь им выдают с императорских складов припасы и корабельные снасти — якоря, паруса, канаты.

Простившись с хозяевами, купцы отправляются в обратный путь, увозя с собой дорогие товары — золото и парчу, редкостные плоды и вина. Долго будут помнить они и рассказывать у себя дома о пышном царствующем граде, о златотканых ризах священнослужителей, о чудесах императорского дворца, где у трона стоят по бокам золотые львы. Эти львы сами раскрывают пасть и бьют хвостами.

Одни называют их антами, другие — россами.

Слово «ант» значит «великан». Об антах рассказывают, что они люди высокого роста и огромной силы. Они так велики, что лошади не могут носить их на себе вследствие их тяжести.

Кто они — эти россы или анты?

Это предки великороссов, украинцев и белорусов.

Это преемники скифов — пахарей, у которых побывал когда-то Геродот.

Скифское предание говорило, что когда-то на их землю упали с неба золотые плуг, ярмо, секира и чаша.

Но если бы они попробовали порыться в земле на месте древних поселений, они нашли бы там орудия, которыми возделывали землю их предки за две или за три тысячи лет до них.

Пройдут века, и археологи отыщут на равнине между Днестром и Днепром мотыги из оленьего рога, костяные серпы, каменные зернотерки, большие глиняные сосуды для хранения зерна.

От этих-то древних земледельцев и произошли анты, или россы.

Со времен Геродота прошло немало времени. Люди, жившие на великой равнине между Днестром и Доном, не теряли это время даром.

Они научились лучше возделывать землю, лучше строить дома. У них столько городов, что чужеземцы называют их страну «Гардарик» — страна городов.

В этих городах, обведенных валом, работают в мастерских искусные мастера — кузнецы, литейщики, гончары, ювелиры. Земля будет долго хранить слитки серебра и золота, кузнечные клещи, литейные формы, тигли, топоры, прясла антских мастеров.

Анты — храбрый народ. Они хорошо владеют оружием — секирой и луком, они идут в бой не беспорядочными толпами, а разделившись на сотни и тысячи.

У них искусные вожди. Старики рассказывают юношам о храбром вожде Доброгасте, который умел воевать не только на суше, но и на море. Византийский император дал Добро-гасту почетное звание военного трибуна и поставил его начальником над всеми греческими кораблями, которые плавали по волнам Понта — Черного моря.

Антские — русские — купцы ведут торговлю и с византийцами на юге, и хозарами на востоке. Через землю хозар добираются до них и первые караваны из далекой Аравии.

Арабские путешественники записывают в своих дневниках, что есть на Днепре страна Куявия и город Куяба — Киев.

Дальше лежит Славия — Новгородская земля. А еще дальше — Артания с городом Арса. Это, должно быть, Волынская земля.

Идут годы и десятилетия.

Русские княжества объединяются в одно великое Киевское государство. Киев становится главным русским городом, «матерью городов русских»...

Славяне застали в мире старую греческую и римскую культуру.

Германцы разрушили Рим. А кем стали славяне — врагами или защитниками Византии? Разрушителями или наследниками древней культуры?

Чаша весов колебалась долго — от вражды к дружбе, от дружбы к вражде.

Славяне были грозной силой, и греки это знали.

Русские князья не раз вторгались с огромным войском в пределы Восточной Римской империи. Олег повел на Царь-град одиннадцать племен. У Игоря во флоте было десять тысяч ладей. У Святослава — шестьдесят тысяч воинов.

Византийский историк Лев Диакон писал о русских, называя их то скифами, то россами:

«Говорят, что тавро-скифы никогда живые не сдаются неприятелям, что сей народ отважен до безумия, храбр, силен». И он добавляет, что среди убитых скифских воинов не раз находили и женщин, павших геройской смертью в бою.

Когда император Иоанн Цимисхий пригрозил князю Святославу, что пошлет против него все римское войско, Святослав ответил: «Пусть он не трудится путешествовать в нашу землю. Мы сами скоро поставим шатры перед византийскими воротами, обнесем город крепким валом, и если он — римский государь — решится вступить в бой, мы храбро его встретим».

В одной из битв русское войско было окружено врагами. Многие из мужей советовали князю Святославу отступить. Но Святослав сказал:

«Погибнет слава, спутница оружия россов, без труда побеждавшего соседние народы и без пролития крови покорявшего целые страны, если мы теперь постыдно уступим римлянам. Итак, с храбростью предков наших и с той мыслью, что русская сила была до сего времени непобедима, сразимся мужественно за жизнь нашу. У нас нет обычая бегством спасаться в отечество — но или жить победителями, или, совершивши знаменитые подвиги, умереть со славою».

Так пишет византийский историк, изображая Святослава красноречивым оратором, по образцу героев Плутарха.

Русский летописец рассказывает о том же самом проще. Святослав сказал своим воинам, которых он называл по-отечески «дети»:

«Не посрамим земли русской, но ляжем костьми, ибо мертвым не стыдно, а если побежим, то будет нам стыдно.

Не побежим, а станем крепко. Я же перед вами пойду».

Два разных рассказа, но образ они рисуют один.

Император Цимисхий был рад заключить мир со Святославом. Он знал, что русские — грозная сила. В Византии еще не забыли Олега. Когда Олег подступил к царствующему граду и с моря и с суши, византийцы поспешили заключить с ним договор о дружбе. Все иноземные купцы платили в императорскую казну большие пошлины, а русским было разрешено привозить свои товары беспошлинно.

Олег пощадил Византию. Игоря и Святослава едва удалось отразить. Но кто мог поручиться, что Святослав не придет еще раз? Он сам говорил: «Пойду на Русь и приведу более дружины».

С такими мыслями ехал Цимисхий к берегу Дуная, где его ждал Святослав. Император был в золотых доспехах, за ним следовала свита в блестящем вооружении.

В то время как император подъезжал на богато убранном коне к месту встречи, Святослава несла к берегу ладья.

И вот они встретились. Святослав не подумал сойти на берег. Он остался сидеть в ладье, на лавке. Пусть другие целуют ноги императора.

С любопытством смотрели византийские вельможи на русского князя. Одет он был не в золотые доспехи, а в чистую белую одежду — такую же простую, как у его гребцов и воинов. Только в ухе у него сверкала золотая серьга с рубином между двумя жемчужинами. У него были широкие плечи, голубые глаза, длинные висячие усы, длинный чуб на бритой голове.

Он казался суровым и мрачным. Глядя на него, византийцы вспоминали рассказы о его надменности, силе, храбрости.

Горячий, смелый, стремительный, он широко раздвинул пределы Киевского государства. Его видели и под стенами приволжских хозарских крепостей, и у подножия Кавказа, и в вятских лесах, и на студеной Каме, и на склонах Балкан. Он был неутомим в походах; спал под открытым небом, подложив под голову седло; появлялся, когда его не ждали. Но он не нападал из-за угла. Как истый рыцарь, он предупреждал врагов: «Хочу идти на вы»,— и всегда оставался победителем.

Византийский историк рассказывает:

«Поговорив немного с императором о мире, сидя в ладье на лавке, он переправился назад».

Гребцы Святослава дружно вспенили воду. Император коснулся коня золотой шпорой...

Так тысячу лет назад встретились два мира: старый, еще носивший имя Римской империи, и новый, недавно названный именем «Русь».

Эти два мира встречались не раз, переходя от войны к дружбе и от дружбы к войне. Не раз клялись русские и византийцы соблюдать договоры — пока солнце сияет и пока мир стоит.

«А кто нарушит любовь, да не будет тому помощи ни от бога, ни от Перуна, да не ущитятся щитами своими, да посечены будут мечами своими и да будут рабами в сей век и в будущий». Русские снимали с себя оружие и клали на землю к ногам Перуна, византийцы целовали крест.

Но для византийцев клятва мало что значила. Они не боялись ее нарушить. Так было и на этот раз.

Когда Святослав возвращался домой, в Киев, его уже поджидали у днепровских порогов степные кочевники — печенеги. Со Святославом была только небольшая дружина. Войско он послал другой дорогой.

С криком, с визгом налетела на русских степная конница. Храбро бились русские, но врагам не было числа.

Кто дал знать печенегам о том, что Святослав идет степью к порогам? Должно быть, это сделали византийцы..Они и прежде рады были каждому случаю, когда можно было натравить печенегов на русских. Император Цимисхий не сказал русским: «Иду на вы». Он убил русского князя коварно, чужими руками. Неизвестно, во сколько фунтов золота оценил он голову Святослава. Но таков уж был у византийцев обычай: не убивать в открытом бою, а посылать наемных убийц.

И мир продолжал стоять. И солнце продолжало сиять над миром...

Но все-таки Византия и Русь не могли обойтись друг без Друга.

Когда Византию теснили враги, императоры просили русских князей о помощи. И князья посылали им своих воинов.

Русские грудью защищали Византию от тех же печенегов, которых Византия смертельно боялась.

Византии нужны были русские соболя и куницы, русский хлеб и мед, русский воск для церковных свечей.

А русским князьям и боярам нужны были византийские ткани, золото, вина, плоды.

С давних пор греки знали о Русской земле, а русские знали о греках.

У скифов, от которых произошли русские, были свои города в Крыму, недалеко от греческих колоний. Главный из этих городов назывался Неаполис.

Чужеземцев поражали в скифском городе могучие каменные стены, защищавшие город от вражеских набегов.

Таких толстых стен не бывало в греческих колониях. Во дворцах и мавзолеях скифских царей стены были расписаны искусными художниками. Здесь можно было увидеть на картине и воина на коне, и охотника, поражающего копьем кабана, и бородатого певца, держащего лиру на коленях. В погребах, высеченных в скале, хранились огромные запасы зерна, которым город торговал с соседями — греками. Из греческих колоний, из Ольвии и Херсонеса, это зерно шло дальше в Элладу.

Широкая морская дорога соединяла Скифию с Грецией.

По этой дороге греки шли на север — к скифам, к россам.

А потом и русские стали все чаще и чаще посещать столицу греков...