Он и алхимик.

Подобно многим другим, он пытается найти золотой клад на дне реторты.

Тот, кто найдет «философский камень», кто откроет способ превращать медь и свинец в золото, тот станет господином мира. Но не алчность, не любовь к земным благам владеют Бэконом. Его влекут к себе тайны чудесных превращений, тайны Малого мира.

Другие ищут золото ради самого золота.

Миром все еще правят меч и крест, но золото уже оспаривает у них власть.

Короли и папы идут на поклон к ростовщикам и закладывают свои короны и тиары, чтобы наполнить пустую казну.

У каждого короля на службе алхимик. Король говорит своему полководцу:

— Подожди немного, мой алхимик вот-вот доберется до философского камня. И тогда, клянусь честью, все солдаты и все офицеры получат двойное жалованье звонким алхимическим золотом.

Мало кому удается заглянуть в лабораторию алхимика. Да и не каждый решится перешагнуть через ее порог.

Мы не узнали бы никогда, что там происходит, если бы слуга одного каноника, занимавшегося алхимией, не жаловался иной раз на свою горькую участь.

Его жалобы подслушал английский поэт Чосер и записал в книге, которая называется «Кентерберийские рассказы».

Вот что рассказал ему слуга.

«У каноника я прожил целых семь лет, а искусства его так и не постиг. Раньше я всегда носил новое и нарядное платье и вообще соблюдал приличную внешность. А теперь мне приходится носить чуть ли не чулок на голове. Прежде мои щеки были свежи и румяны, а теперь они бледны, как свинец.

Вот какая негодная вещь алхимия!

Это шарлатанское искусство меня так обчистило, что у меня не осталось ровно ничего. Пусть же всякий, глядя на меня, поостережется. Это искусство разорит вконец каждого, кто им увлечется. Клянусь богом, он дойдет до того, что и кошелек у него опустеет, и голова тоже станет пустой. Тогда он начнет подстрекать других, чтобы и они занялись алхимией. Ибо дурной человек чувствует радость и веселье, если повергает ближних своих в горе и злосчастье. Так говорил мне один ученый клирик.

Но довольно об этом. Я расскажу вам теперь о нашей работе. В ту минуту, когда мы должны приступить к нашему дьявольскому занятию, мы кажемся удивительными мудрецами. Ведь мы говорим таким ученым языком! Я раздуваю огонь так, что у меня чуть не лопается сердце.

Не стану рассказывать, в каких пропорциях мы берем вещества, которые идут в дело: серебро, жженую кость, железные опилки. Не стану объяснять, как мы растираем их в тонкий порошок, кладем в глиняный сосуд, насыпаем туда соли и перца, накрываем сосуд стеклянным колоколом и проделываем еще много других вещей. Слоит ли об этом рассказывать? Ведь все равно из нашей возни ничего не выходит. Наш труд тратится попусту, и деньги пропадают самым дьявольским манером.

Есть еще много других вещей, с которыми нам приходится иметь дело. Я не могу перечислить их по порядку, потому что я неученый человек. Расскажу о них так, как они мне придут в голову. Тут и медянка, и ляпис-лазурь, и бура, и разные сосуды из стекла и глины: уриналы и десцензории, фиалы, тигли, сублиматории, фляги, перегонные к^бы и тому подобные снаряды. Все они не стоят того, чтобы их перечислять. За такой труд никто не даст ни гроша. Да если рассказывать все, то и библии не хватит, самой толстой

Впрочем, о главном я забыл — о философском камне, который еще называют эликсиром. Ведь его-то мы и ищем. Но, клянусь царем небесным, мы ни разу его не видали, несмотря на все наши старания.

И все-таки нас не оставляла добрая надежда. Нам было не сладко, но мы надеялись, что и у нас будет когда-нибудь радость. За такие надежды человек крепко держится. И я вам заранее говорю: уж если вы начнете искать философский камень, вы от этого дела не отстанете. Таковы все алхимики. Если бы у них не было ничего, кроме рубашки, чтобы прикрыться ночью, и рваного плаща, чтобы надеть его днем, они продали бы их, а деньги потратили бы на свое занятие. Они не смогут успокоиться до тех пор, пока у них ничего не останется.

Куда бы они ни пошли, всякий узнает их по платью, которое расползается по швам, да по запаху серы. Этот запах такой острый, что его можно почувствовать на расстоянии целой мили...

Но я продолжаю свой рассказ.

Прежде чем поставить сосуд с металлами на огонь, мой господин смешивает их, и смешивает сам, а не кто другой.

О нем говорят, что он ученый и искусный человек.

И все-таки дело часто кончается тем, что сосуд разлетается вдребезги.

Тогда прощай все, что в нем было! В этих металлах такая сила, что они даже каменные стены пробивают. Часть смешивается с землей, часть разлетается по полу, а кое-что остается пятном на потолке.

Хоть враг рода человеческого и не является нам воочию, но я уверен, что он, злодей, вертится тогда между нами. Тут такие начинаются ссоры, споры и крики, что и в аду не бывает хуже, где черт — господин и повелитель.

Каждый ругается и обвиняет других.

Один говорит:

— Огонь не так раздували!

Это обо мне-то, ведь огонь всегда раздуваю я. Другой орет:

— Дурачье, неучи мы безмозглые! Смесь была не так составлена!

Третий старается всех перекричать:

— Погодите, послушайте меня! Все дело в том, что мы жгли дубовые дрова, а надо было буковые. Ей-богу, в этом причина!

Наконец мой хозяин прерывает спор.

— Э,— говорит он,— что случилось, то случилось. Я-то думаю, что в реторте была трещина. Но как бы то ни было, не будем терять мужество. А ну-ка выметите поскорее пол, приободритесь и будьте веселы.

Мы сметаем сор в кучу, расстилаем на полу платок, кладем сор в сито и долго его трясем и просеиваем.

— А право,— говорит кто-нибудь,— ведь кое-что еще осталось, хоть и не все. И если сейчас дело нам не удалось, то, может быть, в другой раз оно пойдет лучше. Попробуем-ка опять рискнуть. Ведь и у купца товар идет иной раз на дно. А бывает же, что корабль без вреда достигает берега.

— Молчание! — прерывает его мой господин.— Теперь я постараюсь вести работу по совершенно новому способу. И если я не добьюсь своего, тогда ругайте меня. Мы раньше сделали одну ошибку, я догадываюсь какую...

Тут опять кто-нибудь начинает твердить свое:

— Огонь был слишком силен...

Не знаю, силен ли был огонь или слаб, но только дело у нас всегда кончается дурно.

Мы не достигаем своей цели и все-таки продолжаем неистовствовать, как безумные».

Конечно, над этим рассказом простодушного слуги можно посмеяться.

Но кто из химиков нашего времени не узнает себя в этих людях, которые с утра до ночи что-то плавят и кипятят - на огне, смешивают и растирают, отмеривают и отвешивают1

Трудно дышать воздухом, который, несмотря на всяческие вытяжные шкафы, насыщен нередко ядовитыми парами. Воспаленные глаза слезятся от огня и дыма. Руки обожжены, рабочая одежда проедена кислотами.

И все-таки люди не торопятся выбежать из лаборатории на свежий воздух.

У теперешних химиков тоже бывают неудачи. И у них вдребезги разлетаются тигли и реторты. Бывает, что взрыв в одно мгновение уничтожает плоды многодневного труда.

Человек приходит домой усталый, разбитый. Но на другое утро он опять на своем месте — у черного рабочего стола, заставленного прозрачными колбами.

Что же влечет химика в лабораторию?

Та же страсть к исследованию, которая владела алхимиком.

Пусть алхимики гонялись за призраком. Этот призрак, словно приманка, привел их в таинственный мир молекул, где скрыты неведомые силы, способные пробить каменные стены.

Попав в этот мир, человек невольно делал одно открытие за другим.

Вся алхимия была ошибкой. Но ошибка была ступенью к истине. Из алхимии родилась потом химия. Когда ученые поняли наконец, что нет никакого философского камня, что медь в их колбах никогда не станет золотом, они не бросили своих колб и реторт.

Они уже знали, как чудесен Малый мир вещества, и не захотели его покинуть...

Глядя в будущее, он уже видит летающие машины в воздухе, корабли без гребцов на море, повозки без лошадей, бегущие по суше.

Но он все-таки сын своего века.

Его башня — это обсерватория астролога и лаборатория алхимика.

Он смешивает металлы, чтобы найти философский камень, и определяет положение планет, чтобы узнать судьбу людей.

Все в мире связано, думает он. Мир — великое целое. Невидимые нити протянуты от небесных светил к Земле. Разве Луна не вызывает в море приливы и отливы? Разве Солнце не дает жизнь деревьям и травам?

Так думаем и мы сейчас. Мы знаем, что Земля — часть вселенной. На ней не было бы жизни, если бы Солнце не посылало ей свой свет. И человека притягивает к себе не только Земля, но и все светила небесные. Земля ближе, поэтому она перетягивает.

Свет и всемирное тяготение соединяют в одно великое целое вещество, рассеянное по вселенной.

Так думаем мы. Но во времена Роджера Бэкона — в XIII веке — еще не знали о всемирном тяготении, не знали природы света.

Люди только смутно сознавали связь вещей, и им казалось, что судьбы звезд должны быть сплетены с судьбами людей.

Бэкон чертит на пергаменте квадрат. В этот квадрат он вписывает другой, меньший. Косыми чертами делит он пространство между квадратами на двенадцать треугольников — двенадцать домов.

В каждом доме он ставит знак созвездия. Весы — это созвездие Весов, две рыбы — созвездие Рыб, лук со стрелой — созвездие Стрельца.

Домов столько же, сколько знаков Зодиака.

Середина квадрата оставлена пустой. В нее он впишет имя того, чью судьбу хочет узнать.

Под именем он проставит год, месяц, день рождения.

Чтобы узнать судьбу, надо вычислить, какие светила сияли над колыбелью новорожденного.

Ведь светила не остаются на месте. Солнце, Луна и планеты вечно странствуют по небу, переходя из одного знака Зодиака в другой.

У каждого светила свои свойства.

Луна холодна и печальна, она неблагосклонна к людям.

Голубая Венера и яркий Юпитер приносят счастье, кровавый Марс и бледный Сатурн предвещают горе.

Пути планет сходятся и расходятся.

Когда самые большие и могущественные планеты соединяются в одном доме, это предвещает чудесные и странные события: падение королей, пришествие пророков, великий мор.

Каждое движение человека предопределено движением светил.

Врач советуется со звездами, прежде чем назначить больному лечение. Близнецы ведают руками, Овен — головой, Рыбы — ногами. Если Луна — в созвездии Близнецов, нельзя вправлять вывихнутую руку. Надо подождать лучших предзнаменований.

Алхимик изучает звезды, перед тем как приняться за работу: Меркурий ведает ртутью, Луна — серебром, Солнце — золотом, Сатурн — свинцом.

Если Солнце «больно», если оно в доме враждебной планеты, работа не увенчается успехом.

А если к тому же оно взошло прямо против мрачного Сатурна, это противостояние предвещает еще большее несчастье.

Все может спасти Юпитер, если окажется поблизости. Он «снимет осаду» и выведет Солнце из плена...

Короли, полководцы, мореплаватели совещаются с астрологами.

У каждой страны своя планета. Сатурн властвует над Индией, Юпитер — над Вавилоном, Меркурий — над Египтом.

Чью же судьбу хочет узнать этой ночью Бэкон?

Он вопрошает звезды не о судьбе человека и не о судьбе страны, а о судьбе религий.

Он верит, что светила могут рассказать ему и об участи религий.

Над евреями властвует Сатурн, над сарацинами — Венера, над христианами — Меркурий. Христианская вера возникла, когда Юпитер соединился с Меркурием. Ведь Юпитер приносит счастье и могущество.

До рассвета высчисляет Бэкон пути планет.

Его рука чертит круги и знаки, а мысль уносится далеко от родных мест.

Он окидывает взглядом всю землю, все народы. Везде он видит беззаконие, жестокость, несправедливость.

Князья, бароны и рыцари притесняют и грабят друг друга, разоряют подданных нескончаемыми войнами и поборами. Им нравится присваивать себе чужое добро — целые герцогства и королевства.

Народ ненавидит князей и, где только может, выходит из подчинения.

Каждое слово купца — ложь и обман Все духовенство предано гордости, роскоши, жадности Ученые клирики в Париже и Оксфорде смущают мирян побоищами и бесчинствами. Прелаты жадно собирают богатства, не заботясь о порученных им Душах. Коварные законники губят ни в чем не повинных людей своими наветами Роскошь позорит папский двор, там царствует гордыня, процветает стяжательство. Даже святой престол стал добычей обмана и лжи.

Колеблющееся пламя свечи озаряет резкие морщины на лице Бэкона, грозно нахмуренные брови

Сколько раз этот человек в рясе францисканского монаха не мог сдержать гнев и говорил правду тем, кто не хотел ее слышать! Недаром так не любит его генерал францисканского ордена Иоанн Бонавентура. Его, Роджера Бэкона, считают колдуном,чародеем!

Ложась спать, он не уверен, что завтра не окажется в темнице.

Вычисления подходят к концу. Они ведут к страшному выводу.

Бэкон вписывает знаки планет в треугольники домов. Луна и Юпитер оказываются в одном и том же доме Это дом Девы, дом Меркурия.

Дева властвует над сердцем, Меркурий — над христианской верой. Соединение великих планет — мрачной Луны и могучего Юпитера — в доме Меркурия знаменует неотвратимую гибель веры в человеческом сердце.

«Разве может быть иначе в эти времена падения и позора!» — думает Бэкон.

Утро уже занимается за окном. По дороге мимо башни гонит стадо пастух, щелкая бичом по росистой траве Он с любопытством оглядывается на темную башню волшебника, выходящую из утреннего тумана.

Что сказал бы пастух, если бы узнал, о чем говорил ночью со звездами хозяин башни?

Прохожие боязливо поглядывают на ее окна, узкие, как бойницы. Там по ночам вспыхивает красное пламя. А земля вокруг сотрясается иногда от глухих ударов.

Что он изучает в своей башне?

Всю вселенную.

Он хочет проникнуть в глубь вещей и подняться к небу, чтобы узнать, что такое звезды.

На его столе лежат арабские и греческие рукописи, лежат вогнутые и выпуклые зеркала, маленькие стеклянные чечевицы.

Он берет выпуклое стеклышко и рассматривает буквы в книге, то приближая, то удаляя его от глаза.

Очки еще не изобретены, микроскопа нет и в помине.

Но Роджер Бэкон уже знает чудесную силу стекла.

И, взяв гусиное перо, он записывает на пергаменте:

«Если тело, через которое мы смотрим, не плоское, то отнюдь не все равно, выпуклое оно или вогнутое. Можно его сделать таким, чтобы большое показалось нам маленьким, и обратно: маленькое — большим, далекое — близким, скрытое — видимым.

Мы можем даже сделать, чтобы Солнце, Луна и звезды как бы опустились ниже, и еще многое такое, чему несведущие люди отказались бы поверить».

Он уже на пороге невидимого мира.

Еще немного, и перед ним откроется то, чего никогда не видали человеческие глаза.

Но что такое глаз? — спрашивает он себя.

В чем тайна зрения?

Он берет остро отточенный нож и проникает в глубь бычьего глаза. Он всматривается в строение чудесного глазного яблока, в котором отражается мир.

Он берет перо и записывает в своей книге:

«Зрение завершается не в глазах, а в нерве».

Не скоро люди поймут, что такое мозг. Но Бэкон уже знает, что животное видит не только глазом, но и мозгом.

Так глаз исследует глаз И мозг начинает изучать мозг.

Но что такое свет, без которого не было бы и глаза, без которого мир был бы слеп?

Бэкон ставит три свечи перед маленьким отверстием и смотрит, как три луча проходят, не мешая друг другу, через одну точку.

Он зажигает дерево солнечным лучом и изучает путь лучей, отражающихся в зеркале.

Как жонглер, играет он лучами, пытаясь понять, что такое свет, что такое радуга, что такое мираж. Мираж не дьявольское наваждение, думает Бэкон, его можно объяснить разумно, если проследить пути лучей.

Бэкон останавливается у окна и смотрит на звезды, которые мерцают в небе голубым, красным, белым огнем. Его взгляд переходит от созвездия к созвездию, как по знакомым тропинкам.

Он уже знает, как мала Земля по сравнению с вселенной. Он измерил Солнце — оно во много раз больше Земли. Под его пытливым взглядом Млечный Путь рассыпается на множество звезд. Так перед глазами ученого возникает яркая, полная света, семицветная вселенная. И его тоже, как Альберта Великого, называют волшебником, магом. Но он меньше чем кто-либо другой верит в чудеса магии.

Да и какой маг мог бы творить чудеса, которыми полон мир!

Разве не чудо глаз, который видит, ухо, которое слышит, слово, которое само способно творить чудеса?

Он перелистывает страницы своей рукописи. На заглавном листе надпись: «Большое творение».

Да, это большой труд, обнимающий все науки. Если люди захотят взять то, что он так щедро отдает им в своем творении, перед ними откроются великие тайны.

Но есть тайны, которые должны быть скрыты.

Глаза Бэкона останавливаются на анаграмме, в которой таинственными знаками зашифровано одно из его открытий.

Как-то раз, производя свои опыты, он смешал серу, селитру и уголь. Смесь воспламенилась, и страшный удар потряс землю. Не только тигель, но и вся печь разлетелась на куски. Он едва уцелел.

Из глубины вещей он вызвал демона-разрушителя и сам его испугался. Он скрыл свое открытие в анаграмме. Пусть лучше об этом никто не знает.

Но никакие тайные знаки, никакие анаграммы не могут скрыть того, чему пришло время появиться.

Размышляя о своем страшном открытии, Бэкон и не подозревает, что порох уже изобретен на другом конце света — в Китае. С Востока арабы перенесут его в Испанию. И недалек тот час, когда заговорят пушки.

В недрах Малого мира человек нашел сокрушительную силу, которой суждено обратиться против своего хозяина.

В назначенный для суда день оба противника одновременно входят в город: в одни ворота — Бернард, в другие — Абеляр.

Весь город — на улице. Толпа почтительно расступается, чтобы дать дорогу Бернарду. Он идет пешком, в грубой монашеской рясе, склонив голову.

Все всматриваются в его лицо, изможденное постом и бессонными ночами, в его глаза, горящие сосредоточенным, внутренним огнем.

Шепотом рассказывают о чудесах, которые он совершил, о его пророческом даре.

У него был младший брат — храбрый, красивый рыцарь. Бернард убеждал его постричься в монахи. Но юноша не хотел променять свой блестящий панцирь на одежду монаха. Увидев, что никакие доводы не помогают, Бернард приложил палец к груди брата и сказал: скоро здесь пройдет копье и откроет воле божией путь в непокорное сердце. И правда, молодой рыцарь был вскоре ранен в бою. На одре болезни он дал обет посвятить себя богу...

— Он — святой,— говорят в толпе о Бернарде.

Больные, калеки протискиваются вперед и падают на колени, умоляя святого благословить и исцелить их...

Имя Абеляра тоже все знают. Его песни, посвященные Элоизе, поют по всей стране.

Рассказывают, что Элоиза была его ученицей. Не в пример другим девушкам, которые только и умеют что прясть да вышивать, Элоиза любила книги, Абеляр читал с ней и блаженного Августина, и Аристотеля, и Платона. Часто их головы склонялись над одной и той же книгой. Они полюбили друг друга. Да и как было Элоизе не полюбить его? Ведь все девушки горели желанием его увидеть, когда он появлялся на улице, окруженный учениками. Он красив и статен, он обладал всеми дарами, которые ценятся женщинами: умом, прелестью разговора, изяществом пения.

Об их любви узнали родственники Элоизы.

Их грубо и жестоко разлучили. Абеляр ушел в монастырь и убедил Элоизу стать монахиней. Она пошла бы за ним не то что в монастырь, но и в ад: так она его любила.

Абеляр и в монастыре не смирился. Этот гордый человек хочет умом понять веру. Страшно вымолвить: он утверждает, что сын божий, Спаситель,— это божественный Разум.

Рассказывая об этом, люди со страхом оглядываются по сторонам — ведь за такие слова можно попасть на костер. Нельзя не только повторять, но и слушать еретические речи...

Толпа зашумела. Все взоры обратились в ту сторону, где улица, стесненная двумя рядами домов с остроконечными кровлями, поворачивает к городским воротам.

Над морем голов уже видна медленно приближающаяся статная фигура всадника.

Абеляр не идет пешком, как Бернард, а едет на коне. Он больше похож на рыцаря, чем на монаха.

Старые женщины, крестясь, делают шаг назад. По толпе проносится ропот — не то ужаса, не то восхищения...

Противники встречаются в соборе лицом к лицу.

Под низкими сводами полутемно. После яркого дневного света трудно сразу разглядеть собравшихся — епископов в пышном облачении, монахов в темных рясах.

Бернард нападает яростно и грозно.

Он рыцарского рода — так же как Абеляр.

И кажется, что это не церковный суд, а «суд божий» — поединок.

Простерши руки в ту сторону, где стоит Абеляр, Бернард называет его еретиком, творцом лжи, язычником.

— Ты такой же язычник, как языческие философы, которых ты чтишь!

Он разворачивает пергаментный свиток и начинает читать при неверном свете, льющемся сквозь узкие полосы окон.

Две-три фразы, и все узнают: это сочинение Абеляра «Да и нет». Абеляр собрал в своей книге все противоречия, которые нашел у отцов церкви.

Бернард читает и спрашивает:

— Разве от этого не пахнет смрадом ереси?

Бернард простирает руки к низко нависшим сводам собора, призывая гнев божий на голову еретика.

Каждое слово Бернарда эхом проносится под сводами. Но его прерывает смелый и звучный голос Абеляра:

— Я не признаю вашего суда! Я не признаю другого судьи, кроме папы.

Он направляется, прямой и гордый, к дверям собора.

Скорее туда, на солнечный свет, на свежий воздух из этих каменных стен, от которых несет тлением, как от одежд столетнего старца!

Суд решает дело без обвиняемого.

Абеляр признан еретиком.

Абеляр — в монастыре. Могучий, живой человек задыхается и слабеет в узкой келье, словно заживо погребенный. До него доносится издалека любимый голос. Элоиза пишет ему, она стремится влить в его душу бодрость, вернуть ему прежнюю гордость. Но ее страстный призыв не встречает отклика. В ответных письмах Абеляра она не находит ничего, кроме покорности и смирения. Они холодны, как остывающий труп.

Гордоеib сломлена, разум унижен, любовь убита.

Для чего же тащить на плечах бремя жизни?

Абеляр умирает, отрекшись от своего учения. Видно, нелегко идти одному против своего века.

Через много лет его прах положат рядом с прахом Элоизы — как в старых балладах о несчастных любовниках.

На гробнице вырежут надпись:

«Да отдохнут они от скорбного труда и любви»...

Так идет борьба между теми, кто замкнул свою душу, как тесную келью, и теми, кго хочет видеть, мыслить, любить. Не два противника встретились в соборе, а два времени: прошлое и будущее.

Пусть Абеляр отрекся перед смертью от того, чему учил,— он свое дело сделал...

Идут годы. Уже не XII, а XIII век на календаре истории.

В парижском университете у всех на устах новое имя: Альберт Великий. Самая большая аудитория не может вместить слушателей, когда лекцию читает Альберт Великий.

Великими всегда называли славнейших государей и полководцев. Но на этот раз такое прозванье дали ученому. «Всеобъемлющего доктора» Альберта Великого считают волшебником. Он изучает в лаборатории свойства металлов. Он знает, какие металлы растворяются в азотной кислоте, какие соединяются с серой.

Он наблюдает небо и открывает, что Млечный Путь — это скопление звезд.

Среди его приборов есть уже компас, привезенный с Востока. Его стол завален арабскими, еврейскими, греческими рукописями.

Он пишет книги о зверях, о растениях, о звездах. Но в этих книгах все еще больше старых сказок, чем нового знания.

Он восхваляет Аристотеля.

Но его Аристотель кажется чуть ли не монахом. Так средневековые художники наряжали в монашеские рясы людей, живших задолго до Христа.

И все же «всеобъемлющий доктор» Альберт Великий уже пытается отделить область науки от области веры.

Среди его учеников есть один, который с особенным вниманием изучает Аристотеля.

Этого ученика зовут Фома Аквинский.

Он видит, как могуч Аристотель. И он хочет перетянуть на сторону церкви этого великого философа. Зачем оставлять такого союзника еретикам, последователям нечестивого Аверроэса?

Аристотель когда-то объединил всю древнюю языческую науку. Фома Аквинский пытается с его помощью построить всеохватывающее здание средневековой католической науки.

Он пишет огромный труд, который должен ответить на все вопросы, убить в корне все сомнения.

Что такое дух и материя? Что такое разум и чувство? Как бог создал мир и как он им управляет? Кто такой дьявол? И какие демоны ему подвластны? Едят ли ангелы? И спят ли они?

В книгах Фомы Аквинского сотни таких вопросов и подвопросов. На все дается точный ответ. Кто думает иначе, тот еретик.

Было время, когда богословы отвергали права человеческого разума.

Фома Аквинский не таков. Он не отвергает философию. Но он хочет, чтобы она служила церкви, чтобы она была оружием в борьбе с ересью.

Его называют «ангельским доктором».

Но этот «ангельский доктор» требует казни еретиков: «Если фальшивомонетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси».

Рубить сомневающиеся головы — вот что советует Фома Аквинский. Видно, он не очень надеется на силу своих доказательств, если считает топор самым убедительным доводом.

И все-таки с каждым годом все больше в Европе людей, осмеливающихся сомневаться и думать.

В XIII веке францисканский монах Роджер Бэкон пишет, что знание —сила, что нет ничего достойнее науки: она изгоняет мрак невежества, она ведет мир к счастью.

Бэкон уже не просто рассуждает, он проверяет знание опытом. Ведь знание невозможно без опыта.

Маленькие поют хором «Отче наш»; те, которые постарше, бредут, спотыкаясь, по букварю, а самые старшие одолевают псалтырь.

Шум такой, что и сам не заметишь, как собьешься.

Ближе к учителю сидят те, которые уже кое-как научились читать. Они повторяют вслед за ним каждое слово, водя пальцем по строчкам. Они полагаются больше на свои уши, чем на глаза. Как сказал учитель, так и надо повторить.

Их мысли заняты чем угодно, только не ученьем. Вот голуби пролетели над церковью, вот пастух гонит стадо по пыльной улице.

У головы — свои дела и заботы. Она не вдумывается в то, что произносит язык.

Да если и вдуматься, много ли поймешь из того, что написано в книге? На Руси ученики с трудом одолевают церковнославянскую грамоту. А на Западе учиться еще труднее: там книги пишут по-лагыни. Латынь никто не понимает, кроме священника и учителя. Вот и приходится повторять за учителем каждое слово. Выучишься читать одну книгу, надо заново учиться читать по другой.

Учитель так и берет плату — сдельно, за каждую книгу. Когда отец договаривается с ним о плате, бьют по рукам, будто речь идет о новом кафтане. И называют учителя «мастером»— словно он ткач или портной.

Впрочем, у мастера немногому научишься — дальше причетника не пойдешь.

Кто метит повыше, тот идет в монастырскую или соборную школу.

Там учат грамматике, риторике, диалектике.

Кто и это одолеет, тот берется за арифметику, астрономию, музыку, геометрию.

Семь наук— словно семь сестер.

Грамматика говорит, диалектика учит истине, риторика украшает речь, музыка поет, арифметика считает, астрономия изучает звезды.

Прошло время, когда даже епископы говорили, что склонять и спрягать — вздорное и греховное занятие.

Теперь каждый, кто хочет стать не то что епископом, а простым аббатом, должен знать грамматику.

Нелегкая наука — грамматика, а арифметика еще труднее. Арабские цифры мало кто знает, числа еще изображают по-старинному.

Не так просто сложить римское XII и римское XV. А с дробями еще хуже: изволь-ка отнять пол-пол-полтрети от пол-полчетверти.

Да еще надо заучивать значение каждого числа.

Учитель объясняет ученикам: четыре — это четыре времени года, четыре четверти суток — день, ночь, утро, вечер. Это наша временная земная жизнь, со всеми ее суетными удовольствиями. Ради вечности нужно от временных удовольствий отказаться, надо поститься и молиться.

Так учитель объясняет значение каждого числа.

Три — это троица, в которую веруют христиане.

Семь — это человек. Ведь у человека есть дух и тело. Дух — это сердце, душа и помышление, ибо сказано: возлюби бога всем сердцем, всей душой, всем помышлением. А тело — это четыре элемента, из которых оно состоит. Сложи вместе — и получишь семь.

Изучают и астрономию — описание Земли и неба.

Еще недавно в школах рассказывали сказки о дожде и громе, о зверях и птицах. Говорили, что дождь бывает оттого, что ангелы втягивают трубами морскую воду и потом льют ее на землю. Говорили о баранах, растущих на корню, как дерево, о птицах, вылетающих из плодов.

Теперь люди лучше узнали мир, и таким сказкам уже мало кто верит.

С Востока на Запад пришли от арабов, от греков книги древних ученых — Аристотеля, Птолемея.

Ученики в монастырских школах уже знают о четырех элементах, о хрустальных небесных сферах, несущих на себе звезды и планеты. Это больше похоже на мир, чем та узкая комната, о которой писал Козьма Индикоплов.

В Болонье, в Париже уже есть высшие школы.

По дорогам идут в Париж странники — с котомкой за плечами, с посохом в руке. Это не старики богомольцы, а почти мальчики. И идут они не на поклонение святым мощам, не к старцу-схимнику, а в школу Собора Парижской богоматери— послушать знаменитых ученых: Гильома из Шампо, Петра Абеляра. Слава об этих столпах учености разнеслась по всему миру. О них знают и в Пуату, и в Анжу, и в Бретани, и в Англии.

Придя в Париж, будущие школяры разыскивают земляков. Им указывают дорогу: идите через Малый мост, на левый берег Сены. Там ученой братии хоть отбавляй.

Проходит месяц, другой, и новичок становится полноправным гражданином Латинской страны. Так называют квартал, в котором живут и учатся студенты.

Во Франции все говорят по-французски. Только в Латинской стране главный язык не французский, а латинский. Его понимают все студенты — и французы, и англичане, и итальянцы, и немцы.

Горожане косо смотрят на школяров. Ведь это не свои, а чужие — из других городов и стран. Да и ведут они себя буйно. То и дело между горожанами и студентами начинается свалка — на улице или в винном погребке.

Городской старшина — купец или цеховой мастер — посылает стражу арестовать головорезов-студентов. Но со студен-тами не так легко справиться. Они храбро защищаются. К тому же они и знать не хотят городского старшину. У них есть свой глава и начальник — канцлер Собора Парижской богоматери.

Студенты и учителя смотрят сверху вниз на неграмотных купцов и ремесленников. Разве горожане-неучи понимают что-нибудь в философии, богословии, юридических науках? А что касается медицины, то можно ли приравнять доктора к цирюльнику? Кровь пустить, бороду остричь — это цирюльник может. Но что он понимает в Галене и Гиппократе? Он и не слыхал даже об этих отцах врачебной науки.

Спросите любого из горожан, кто такой Аристотель, он и на этот вопрос не сумеет ответить.

А ведь Аристотеля студенты так же внимательно изучают, как блаженного Августина.

Еще недавно греческих писателей считали исчадием ада. Их книги, переведенные с еврейского и с арабского языков, сжигали по приговору церковного собора. А теперь Аристотеля почитают чуть ли не предтечей Христа.

Правда, Аристотель был язычник. Но он умел рассуждать, умел найти место для каждой вещи. А умение рассуждать — дело великое.

Попробуй-ка поспорить с еретиками, которых так много развелось! Они тебя сразу загонят в тупик и поднимут на смех при всем народе, если ты не сумеешь опровергнуть их лживое учение. Да еще и сам попадешься в дьявольские сети, как простак. Мало быть верующим человеком — надо еще иметь голову на плечах.

Так люди делают шаг вперед: их веками учили верить, не размышляя, а они снова начинают думать.

Дальше уже трудно остановиться: ведь где доказывают, там и спорят, там сомневаются.

И вот начинается борьба между теми, кто слепо верит, и теми, кто хочет проверить веру знанием.

Одни, подобно аббату Бернарду Клервальскому, затыкают уши воском под монашеским капюшоном. Они не хотят слышать суетные мирские речи. Про Бернарда Клервальского рассказывают: однажды он проезжал мимо Женевского озера; он был так погружен в благочестивые размышления, что ничего не видел вокруг, и был очень удивлен, когда услышал, что спутники его говорят о каком-то озере.

Глаза его были открыты, но они не видели мира.

А другие, как молодой профессор Абеляр, хотят видеть, слышать, думать. Перед их глазами огромный мир, а не одно только распятие, не узкая монашеская келья.

Эти страницы сверху донизу заполнены перечислением кровавых схваток и битв. Не сразу поймешь, кто с кем враждует. Вчерашние враги становятся сегодня союзниками, чтобы завтра стать снова врагами.

Вот летопись, составленная немецким монахом Ламбертом. Спокойно и бесстрастно повествует он о том, как воюют между собой короли, бароны, епископы. Даже единая церковь, единая вера не может их всех примирить.

Как о самом обыкновенном деле, рассказывает Ламберт о стычке, которая произошла однажды между людьми епископа Гильдесгеймского и людьми аббата Фульдского. Был праздник троицы. Церковь была переполнена молящимися. В самом разгаре службы в церковь ворвались люди с обнаженными мечами. Епископ, стоя на возвышении, побуждал своих к битве. Вместо молитв и песен духовных раздавались крики сражающихся и вопли умирающих.

Видно, аббат и епископ не могли найти лучшего места и времени для разрешения своего спора.

Из-за чего же возник спор?

Из-за того, что аббат осмелился сесть рядом с архиепископом, а епископ решил доказать, что это почетное место должно принадлежать ему.

Вот перед нами другая летопись — русская. Отыщем в ней те же годы — вторую половину XI века.

И здесь тоже все воюют со всеми: киевский князь осаждает Чернигов, новгородский идет на Суздаль и Муром. Случается, что русские князья зовут к себе на помощь степных кочевников — половцев — и вместе с ними разоряют и жгут русские города.

Но за кого сам летописец? За Чернигов? За Киев?

Нет, он за Русскую землю.

Он с радостью записывает речи князей на съезде в Лю-бече:

«Почто губим Русскую землю? А половцы землю нашу рвут на части и рады, когда между нами война. Да будет у нас отныне единое сердце, и да соблюдем свою отчину».

О «едином сердце» народном пишет летописец, на много веков опережая свое время.

Дело происходит в XI веке, во времена феодальных усобиц. Никто еще не говорит «русский народ», говорят: «Русская земля». А летописец уже видит впереди время, когда город перестанет враждовать с городом, когда русский народ станет единым.

Летописцу одинаково дороги и Чернигов, и Киев, и Новгород. Он верит, что у тысяч людей может быть «единое сердце». Он опередил свое время.

Но время берет свое.

На обратном пути из Любеча князья уже опять замышляют недоброе. Братья Мономаха раздумывают о том, как бы отнять волость Ростиславичей, которые приходятся им племянниками.

Мономах рассказывает в своем «Поучении»:

«Встретили меня послы от братьев моих на Волге и сказали: «Присоединись к нам, выгоним Ростиславичей и волость их отнимем А если не пойдешь с нами, то мы сами по себе будем, а ты сам по себе». И ответил я им: «Даже если вы и разгневаетесь, не могу я с вами идти и крест преступить». И, отослав их, взял псалтырь, в печали раскрыл ее, и вот что мне вынулось: «Зачем печалишься, душа? Зачем смущаешь меня?..»

Братья ошиблись, когда понадеялись, что Владимир пойдет с ними. Не такой это был человек. Не о распрях с родичами он помышлял, а о том, как бы объединить Русскую землю в борьбе против половцев. Ради Русской земли он сумел сделать то, на что не каждый был способен.

Перед самым любечеким съездом случилось у Мономаха большое горе: его сын погиб под стенами Мурома, в бою с князем Олегом Черниговским.

Другой на месте Мономаха стал бы мстить. Таков был обычай. А Мономах написал Олегу: «Я тебе не враг, не мсти-тель... Возложим все на бога... Мы же Русской земли не погубим».

Нелегко было Мономаху протянуть руку врагу. Но он далеко видел вокруг. Он видел не только свою землю, свой терем, свой удел. Перед ним была вся Русская земля. Перед ним были и другие земли. Он советовал своим детям изучать чужие языки: «В том ведь честь есть от иных земель». И он напоминал им, что отец его знал пять иноземных языков.

А за чужими землями открывался перед взором Мономаха весь необъятный мир.

Мономах восхвалял в «Поучении» великие чудеса всего света. Он удивлялся тому, как небо устроено, как земля на водах положена. Он говорил о солнце и о звездах, о зверях и птицах, о том, как птицы идут из теплых краев по всем землям, наполняя леса и поля.

Видно, немало часов провел Мономах за книгами, и перо было хорошо знакомо с его рукой.

Мыслителем и поэтом был этот могучий человек, который умел своими руками вязать диких коней и сражать в пущах медведей.

Великая сила и великий разум нужны были, чтобы объединить Русь для борьбы с «полем», с кочевниками.

Но и Мономах был впереди своего времени. После его смерти с новой силой вспыхивают усобицы. И снова кочевники топчут русские нивы.

А лучшие люди по-прежнему верят в «единое сердце» народное.

В «Слове о полку Игореве» певец обращается к князьям с гневным укором: «Вы ведь своими крамолами стали наводить поганых на землю русскую, на достояние Всеславово: из-за раздоров ведь явилось насилие от земли половецкой».

Мы не знаем имени великого певца, создавшего «Слово о полку Игореве». Но его слово осталось.

И слово живет, слово по-прежнему звенит, как живые струны под перстами певца.

«Что мне шумит, что мне звенит далече рано пред зорями?»

Это идут русские витязи — «под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, концом копья вскормлены. Пути им ведомы, овраги им знаемы, луки у них напряжены, колчаны отворены, сабли изострены. Сами скачут, как серые волки в поле, ищучи себе чести, а князю славы».

Певца давно нет, даже имя его забыто.

Но по-прежнему рокочут струны под его рукой. И в «Слове» оживает время.

Если бы пропали все древние книги, все древние песни и осталось только «Слово о полку Игореве», в нем одном сохранилась бы для нас древняя Русь.

Мы ее снова видим, мы ее слышим.

Снова стоят на горе златоверхие княжеские терема. Снова трубят трубы, шумят стяги. Далеко видны вокруг холмы и овраги, реки и озера, потоки и болота.

В полях перекликаются пахари. Теплыми туманами одеты берега рек. Плывут по реке чайки и гоголи, качаются на волнах ладьи — насады.

Князь охотится в поле. И соколы высоко летят под туманами, избивая гусей и лебедей.

Мы не знаем, при дворе какого князя жил певец. Не одному какому-нибудь князю пел он славу, а всей Русской земле.

Он видит, как половцы обступают русские полки, «перегородив поле кликом».

И он зовет могучих русских князей — и галицкого Ярослава Осмомысла и суздальского князя Всеволода — «вступить в золотое стремя, загородить полю ворота острыми стрелами за обиду сего времени, на землю русскою».

Он вспоминает старого Владимира Мономаха.

«Того старого Владимира нельзя было пригвоздить к горам Киевским». Мономах любил и берег не один лишь Киев, но и всю Русскую землю.

«Слово о полку Игореве» — это слово не только о полку Игореве, а обо всей Русской земле.

Автору одинаково дороги и Киев, и Новгород, и Галицкая земля, которая «подпирает горы угорские своими железными полками».

Его мир широк. Он видит вдали и другие страны.

Когда князь Игорь попадает в плен к половцам, его жалеют и греки, и моравы, и венецианцы. Когда Игорь возвращается домой, в Киев, «страны рады, грады веселы». Певец «Слова» уже понимает, что все народы живут одной общей жизнью...

А игумен Печерского монастыря Феодосии пишет князю Изяславу:

«Милуй не токмо своей веры, но и чужой: если видишь нагого или голодного, или зимою, или бедою одержимого, будь то еврей, или сарацин, или болгарин, или еретик, или латинянин, или ото всех поганых,— всякого помилуй и от беды избавь их, ежели можешь».

Какая высокая мысль выражена в этих простых словах — мысль о дружбе народов!

Пройдут века Все больше будет людей, понимающих, что сила человечества в содружестве народов.

Люди еще дальше раздвинут стены своего мира. Они будут оберегать и любить не одну только свою землю, но и всю Землю, всю планету...

Но не будем далеко уходить вперед. Вернемся в феодальные времена. Еще немало в мире стен, разделяющих людей.

И все-таки это уже единый мир, а не множество отдельных мирков, не знающих друг о друге.

В Галицкой земле православные церкви похожи на католические соборы Франции: сквозь цветные стекла льются голубые и красные лучи на статуи святых.

Иностранные гости поражаются великолепием Киева и говорят, что он может поспорить красотой с Царьгрэдом.

Среди лесов Ростово-Суздальской земли вырастает город Владимир. Высоко над Клязьмой, над зубчатыми стенами лесов, поднимаются легкие и стройные соборы.

Иноземцы рассматривают каменную резьбу на стенах Ди-митровского собора и удивляются искусству мастеров, которые сумели так хитро вырезать из неподатливого камня всех этих людей, птиц и зверей. Вот крылатые чудовища, напоминающие о тех химерах, которые смотрят с высоких кровель Собора Парижской богоматери. А вот орлы, уносящие в небо Александра Македонского...

Но, пожалуй, еще прекраснее другая церковь, стоящая недалеко от Владимира, на реке Нерли. Она построена в 1165 году, за двадцать лет до похода князя Игоря. Не много в мире зданий, которые могли бы поспорить в красоте с этим легким, стройным, гармоничным творением из белого камня.

И в том же XII веке в Грузии великий стихотворец Шота Руставели создает поэму, в которой «мудрость Запада сочетается с поэзией Востока». Византийцы говорят о грузинах: <чХотя по роду вы грузины, по образованности вы настоящие греки».

В Киеве и в Париже, в Константинополе и в Лондоне люди читают книги в монастырских библиотеках, записывают повести и сказанья, любовно украшают рукописи золотом и красками, пестрыми заставками и затейливыми заглавными буквами.

В школах дети учатся грамоте. И каждая книга для них это окно в мир.

Рядом с флагом — большая палатка для ярмарочных судей. Они следят за тем, чтобы никто не обмеривал и не обвешивал, чтобы деньги были полновесные и товары полноценные. Есть тут и позорный столб для обманщиков, для тех, кто сдерет втридорога за хлеб, вино или пиво.

Вокруг палатки — целый город, только не из домов, а из деревянных ларей и лавок. Тут, как в городе, улицы: в одном ряду москательщики выставили на продажу мускатные орехи, перец, гвоздику; в другом — торговцы сукнами разложили на прилавках тяжелые свертки зеленого и красного сукна из Брюгге, Рента, Шампани. Иноземные купцы держатся особо: фламандцы с фламандцами, немцы с немцами.

У этого деревянного города есть и своя городская стена — забор с воротами, у которых стоят сторожа.

Они зорко следят за тем, чтобы никто не улизнул, не уплатив пошлину.

И вот наступает торжественная минута. Герольд в расшитом золотом кафтане и с жезлом в руке объявляет громо гласно, что ярмарка открыта. Судьи верхом на конях принимают у ворот ключи и проезжают по ярмарке.

Тут-то и начинается потеха. Сколько здесь шуму и крику! Сколько раз покупатель уходит от прилавка и потом опять возвращается, чтобы с новыми силами начать торговаться! Тут и слепые распевают псалмы, и гадальщицы предсказывают судьбу, и лекари рвут зубы, и цирюльники стригут бороды, и размалеванные паяцы кувыркаются на подмостках балаганов. Тут и пьют, и едят, и поют, и дерутся, и пляшут.

А вот и помещик из соседнего замка. Он ходит по рядам подвыпивший.

С каждой покупкой кошелек его становится легче. Денежки, полученные от крестьян, разлетаются, как осенние листья.

Старики еще крепятся, стараются держаться подальше от ярмарки с ее соблазнами. А молодежь разве удержишь!

То, что отец копил годами, легкомысленный наследник проматывал в несколько дней на наряды и забавы.

Пустеют окованные железом сундуки в темном подземелье замка. Все меньше в них тяжелых серебряных грошенов и золотых дукатов с изображением дука — венецианского дожа. Можно подумать, какая-то сила гонит монеты обратно на ярмарку, для которой они отчеканены.

С ярмарки на ярмарку бегут денежки на юг, на восток. По пути многие из них оседают, словно золотоносный песок, в кладовых итальянских купцов и банкиров. Другие устремляются дальше — в Константинополь, в Александрию, застревая на таможнях и заставах, наполняя казну императора Византии и египетского султана.

Но и это не конец. Золотой поток течет еще дальше — в те неведомые страны, откуда везут на Запад шелка, драгоценные камни, пряности.

Мудрено ли, что за эти товары приходится платить вдесятеро! В Александрии они в пять раз дороже, чем в Индии, а на ярмарке в Шампани в пять раз дороже, чем в Александрии. Сколько плотин у них на пути! И какой долгий и трудный путь они совершают, переходя с корабля на корабль, с горба верблюда на спину лошади!

Но никакие преграды не могут остановить поток монет и товаров. И никакие опасности не могут заставить купцов отказаться от далеких путешествий...

Все шире становится мир.

Оглядываясь на него, люди видят необъятные просторы лесов и полей, гор и равнин, морей и суши — от Варяжского моря до Великого Новгорода, от Новгорода до Киева, от Киева до Византии, от Византии до стран Востока.

Этот мир еще разделен тысячами границ и застав. Каждый клочок еще враждует с другими. Воюют не только с чужеземцами, но и со своими братьями и соседями.

И все-таки и в те времена уже были люди, понимавшие, чго такое народное единство.

Ими основано Иерусалимское королевство, в котором живут бок о бок французы, англичане, итальянцы, немцы, сирийцы, греки, армяне. Среди оливковых рощ и виноградников появляются зубчатые стены и башни рыцарских замков При дворе иерусалимского короля можно встретить баронов с самыми странными титулами. Тут и князья Галилейские, и графы Яффские, и сеньоры Сидонские. У этих баронов огромные поместья, на которых работают крепостные-сирийцы.

В древнем финикийском городе Тире мастера по-прежнему, как тысячу лет назад, добывают пурпур из улиток и выдувают из стекла драгоценные чаши. Но какая странная смесь лиц, имен, наречий на улицах Тира! Чуть ли не треть города принадлежит венецианцам. У них свои кварталы, своя базарная площадь, своя церковь, свои торговые склады, свои бани и пекарни.

И венецианцы, и французы, и англичане хотели бы жить на Востоке, как у себя дома: отгородившись от соседей. Но здесь это легче сказать, чем сделать. Их всех привела сюда ненависть к сарацинам, к неверным. И вот они живут с сарацинами в мире, женятся на мусульманках-сириянках, все чаще вставляют в разговор местные слова: кафтан, бурнус, муслин, фисташка, лимон. Христианские сеньоры чеканят золотую монету с изречениями из корана. Эта монета — «сарацинский безант» — нужна для торговли с мусульманами.

Итальянские галеры доставляют египетскому султану невольников и оружие, хотя султан — враг христианства.

Римский папа издает грозную буллу, запрещающую торговать с сарацинами. Но это не помогает. Разве можно остановить сотни кораблей, которые уже идут по морю из Сирии в Геную с ценным грузом пряностей, красок, шелка, вина, сахара? Разве можно преградить пергаментным свитком дорогу караванам, пересекающим сирийские пустыни? Как вернуть назад немецких купцов, направляющихся через альпийские перевалы в Италию за восточными товарами?

Еще два раза — вправо и влево — качнулся гигантский маятник истории.

С Востока на Запад — до Пиренеев — дошли в VIII веке арабы. С Запада на Восток — до Иерусалима — дошли в XI веке крестоносцы.

Всего два качания маятника.

И как все опять изменилось! Ближе стали друг к Другу народы, которые были разделены морями и пустынями, обычаями и верованиями.

Давно ли французский или немецкий рыцарь жил в своем замке, как медведь в берлоге?

Что он знал о мире, о других странах?

Он слышал, что есть где-то Иерусалим, в самой середине земли. Есть еще два других великих города — Рим и Константинополь. Но как плохо представлял он себе, что это за города и кто там живет! Он.еще верил, что есть где-то на краю земли страна без луны и без солнца, что там живут люди с рогами на голове и львиными когтями на руках.

Изредка заходил в замок странствующий купец или монах-богомолец. Они рассказывали о том, что видели и слышали, приукрашивая правду вымыслом. Еще больше вымысла было в песнях бродячих певцов и фокусников-жонглеров.

Когда рыцарь думал о мире, ему казалось, что стоит проехать сотню миль, чтобы очутиться в сказочной стране, где бродят по дорогам великаны и на путников нападают драконы.

А тут эти неучи-рыцари побывали в Константинополе, в Антиохии, в Иерусалиме.

Они увидели, что не «все то свету, что в окошке».

Они увидели великолепные храмы Византии, дворцы и мечети Востока. Убогой и скучной показалась им их жизнь на родине по сравнению с тем, что они увидели в Греции, в Сирии.

Ведь там сама земля еще хранила память о великой древности, там арабы-ученые еще читали Аристотеля и Птолемея, там географы рассказывали в книгах о чудесах Китая и Индии. Всюду виднелись развалины древних сооружений и живы были предания о прежних веках.

И вот в финикийском городе Тире христианский епископ Вильгельм изучает коран и сочинения арабских историков. Он пишет книгу «История заморских дел и событий». В этой книге нет ненависти к исламу, к чужим обычаям и верованиям.

Так среди войн и вражды зреет будущее единство человеческой культуры.

Рассыпался халифат. Рухнуло и Иерусалимское королевство.

Но не так-то легко разрушить то, что скрепил общий труд. Миллионы людей и на Западе и на Востоке трудились: возделывали поля и виноградники, разводили шелковичных червей, сажали тутовые деревья, добывали краску из улиток, выжимали масло из оливок, вываривали сахар из тростника, собирали хлопок, стригли овец, ковали железо, ткали сукно.

Все больше богатств собиралось и на Западе и на Востоке оттого, что люди трудились.

Запад нужен был Востоку, а Восток — Западу.

И они протянули друг другу руки через моря и пустыни, через все преграды, которые воздвигала между ними вражда.

Но эта вражда еще долго будет давать себя знать.

По Средиземному морю плывут итальянские купеческие корабли с высокими бортами, с сотнями гребцов. Завидев сарацинский корабль, итальянцы вступают с ним в бой. Длинные крючья ловят вражеский борт и притягивают его к себе. Вооруженные люди перескакивают со своей палубы на чужую. Чей флаг взовьется над кораблем? Кто возьмет верх: крест генуэзцев или полумесяц сарацин?

И те и другие считают себя хозяевами моря, а всех остальных — морскими разбойниками...

Но вот корабли причаливают к гавани и высаживают толпы купцов, богомольцев.

В городах Леванта — Яффе, Антиохии, Цезарее — все чаще можно услышать европейскую речь.

Рядом с минаретами поднимаются к горячему сирийскому небу колокольни. И крики муэдзинов сливаются с голосами колоколов...

А в это время на севере, в вольном городе Любеке, идут в свою русскую церковь новгородские гости-купцы, в длинных шубах до пят, в высоких шапках. Эти «гости» тоже живут на чужой земле, как дома, по своему обычаю.

Мир расширяется и на юг и на север.

По северным рекам плывут на лодках первые полярники — новгородцы. Далеко разносится песня:

А садимся, братцы, в ветляны стружочки, А грянемте, братцы, в яровы весельца.

Новгородцы знают: этот бедный север только с виду беден. В дремучих лесах прячется среди ветвей и в дуплах то, что дороже золота,— соболя и куницы.

Пушистые, мягкие шкурки доверху наполняют боярские амбары и купеческие лавки в Великом Новгороде.

А рядом лежат свертки дорогого «ипьского» сукна — из Ипра, что во Фландрии...

Все шире делается мир.

Где-нибудь в Англии на ярмарке встречаются купцы из Франции, из Италии, из Германии.

Каждый торопится поспеть к торжеству открытия.