Много веков люди думали, что земля накрыта небом, словно опрокинутой чашей.

И вот края неба стали отодвигаться от краев земли. Небо оторвалось от снежной вершины Олимпа. Оно становилось все выше и выше. Земля повисла в воздухе. Небо было и внизу — под ногами. Там больше не оставалось места для темного подземного царства.

Все дальше расступались небесные стены. И скоро уже не стало стен. Вокруг была беспредельность. И в этой беспредельности среди бесчисленных миров свободно парила Земля

Так был изображен мир в первой научной книге, изданной двадцать пять веков назад. Эту книгу о природе написал друг и ученик Фалеса Анаксимандр.

Ученик пошел дальше учителя. Фалес думал, что Земля качается на волнах океана, как плоский круглый плот. А его ученик оторвал Землю от опоры и заставил ее повиснуть в беспредельном пространстве.

Он еще не знал, что Земля — шар. Она казалась ему отрезком колонны — ведь надо же было дать земному диску какую-то толщину. Но эта колонна не поддерживала свод и не опиралась на фундамент.

Беспредельное!

Нам трудно представить себе бесконечное пространство Мы до сих пор говорим о небесном своде, о небесной тверди, как будто небо — это крыша над нашей головой.

А две с половиной тысячи лет назад люди не только так говорили, но так думали, так видели

Какая же нужна была смелость, чтобы отвергнуть то, что видят все, чтобы сказать: мир безграничен, у него нет пределов ни в пространстве, ни во времени!

У вселенной нет начала и нет конца. Так думаем и мы теперь. Но когда земляки и современники Анаксимандра смотрели в прошлое, им казалось, что всего только несколько веков отделяют их от того времени, когда боги построили мир.

Даже путешественник Гекатей — и тот думал, что всего только пятнадцать поколений отделяют его от божественных предков.

Пятнадцать поколений, шесть веков, а дальше — сказочные времена, когда от бессмертных богов еще рождались смертные дети.

Анаксимандр тоже смотрел в прошлое. Но он и тут видел дальше, чем другие. Он видел то время, когда не от богов, а от животных произошли первые люди. Он уже догадывался, что не вниз — от богов к человеку, а вверх — к человеку от животных — шла дорога.

«Вначале,— говорил Анаксимандр,— человек был подобен рыбе. А первые животные родились во влаге. Они были покрыты колючей чешуей. Когда они выходили на сушу, чешуя лопалась. Животные менялись с виду. И их жизнь тоже менялась».

А откуда взялись влага и суша, как возникла земля?

Анаксимандр напрягал зрение, вглядывался в даль. И перед ним все дальше отступали в прошлое стены времени. Уже не было на земле человека, не было и самой земли.

Что же было?

Было «беспредельное» — основа всего.

Это беспредельное вещество наполняло бесконечное пространство Оно не было мертвым и неподвижным. Оно было полно движения. Из него возникали миры. Единое распадалось надвое: холодное отделялось от горячего, суша — от влаги. Мир облекала огненная сфера. Она разрывалась на кольца, и из этих колец возникали светила.

Так рождались миры. И в то время как одни миры возникали, другие уничтожались.

Никогда не прекращается это вечное творчество природы. Оно не может прекратиться: ведь то, из чего творит природа, не может иссякнуть.

Анаксимандр вспоминал слова своего учителя Фалеса: «Вода—начало всего». «Нет,— думает Анаксимандр,— вода не может быть началом всего. Она не безгранична. Даже у океана есть берега. А у океана материи нет берегов. И у океана времени нет пределов».

Анаксимандр оглядывался кругом. Есть ли что-нибудь вечное? Рождаются и умирают люди, создаются и рушатся царства, возникают и погибают миры. Одно только вечно: движение. У него нет начала и нет конца.

Так наука раздвинула до беспредельности и стены пространства, и стены времени.

Но как еще далеко от этих первых догадок до полной уверенности! Догадка, подобно зарнице, ярко освещает мир. Но и мгновенье не кончилось, а зарница уже погасла.

Даже у лучших учеников Анаксимандра кружилась голова, когда они пробовали заглянуть в беспредельное пространство. Они торопились снова воздвигнуть хоть какие-то стены вместо разрушенных.

И вот вокруг Земли опять сверкает твердый небесный свод — огромный хрустальный шар.

В этот небесный шар звезды вбиты, как золотые гвозди. Он вращается вокруг Земли, словно круглая шапочка вокруг головы. А между Землей и небом носятся осенними листьями Солнце, Луна, планеты.

Так представлял себе мир ученик Анаксимандра — Анакси-мен.

Это было отступлением, хотя и неполным. Земля опять была одета небесной скорлупой, но эта скорлупа уже не прилегала к краям Земли, а была далеко отодвинута.

Зато в другом Анаксимен пошел дальше учителя.

Анаксимандр еще не отличал звезд от планет. А Анаксимен уже догадывается, что звезды и планеты — это не одно и то же, планеты ближе к земле, они блуждают в пространстве. А звезды — дальше. Оттого-то звезды и не греют, что они далеко.

Анаксимен вглядывается в небо, смотрит, как возникают облака, как загорается в небе радуга, когда лучи солнца не могут пробиться сквозь густое и темное облако. Он прислушивается к шуму ветра, летящего быстрее птицы. И он думает: что же такое материя — первое вещество, из которого все возникает?

Это не вода. Вода потушила бы огонь.

У воды есть берега, а то, из чего все возникает, должно заполнять весь мир.

Что же это такое?

Беспредельное? Но что такое беспредельное? Даже Анаксимандр и тот не мог это определить.

Ученик хочет пойти дальше учителя. Он ищет в природе вещество, которое могло бы заполнять собой весь мир и быть началом всего.

Уж не воздух ли это?

Когда воздух сгущается, образуются облака. А если он уплотняется еще больше, начинает идти дождь. Бывает, что капли дождя замерзают. Тогда выпадает град. А если замерзают сами облака, идет снег.

Но если так, думает Анаксимен, то, сгустившись еще больше, воздух может стать землей, стать камнем. А из земли вырастают деревья, возникают животные.

Так Анаксимен приходит к выводу — все образуется из воздуха. И все обращается в воздух. От воды поднимается туман. Дерево сгорает и превращается в дым.

Частицы воздуха то сходятся ближе, то расходятся. Это движение частиц породило и Землю, и Солнце, и звезды. Это движение вечно. Оттого-то мир и вечно изменяется. Взор ученого впервые начинает проникать в глубь вещества.

Давно ли людям казалось, что песчинка — самая маленькая из вещей? И вот Анаксимен догадывается, что есть такие маленькие частицы, которых не увидишь и глазом.

Рушится еще одна стена. За ней открывается простор Малого мира.

И человек снова идет в Малый мир, чтобы найти там ключ к Большому миру вселенной. Движением крошечных, невидимых частиц воздуха он хочет объяснить возникновение огромных миров. Пусть это объяснение еще неточно. Но отсюда уже идет путь к учению об атомах.

Шум и грохот не прекращаются в Милете с утра до ночи. Стучат в гавани молотки корабельных плотников. На рынке протяжно стонут ослы. У причалов однообразными криками помогают своим рукам грузчики.

А сколько шуму на площади в дни народных собраний! Случается, что дело доходит до побоища. На одной стороне — богатые купцы, ростовщики, судовладельцы. На другой стороне— трудовой люд, мастеровые, матросы, грузчики. Плохо тут приходится иной раз надушенным щеголям, их тонким пурпурным мантиям, их искусным прическам.

Потолкаемся среди людей. Тут говорят на всех языках. Тут сталкиваются и смешиваются все наречия, обычаи, верования.

Вот среди шума и говора раздаются звуки флейт и громкие крики. Это финикийские моряки по случаю своего прибытия славят бога Мелькарта. Они пляшут под звуки флейт, подпрыгивают, катаются по земле.

А рядом греки с далеких островов Эгейского моря вытащили на песок свой корабль и разводят огонь, чтобы принести жертву морскому богу Посейдону.

Бывало, прежде человек жил всю жизнь на земле отцов и крепко держался отцовской веры. Но море перемешало и людей и богов. Чего только не услышишь, не увидишь, странствуя по свету! Как разноречивы сказания о богах! Вот у эфиопов боги черные и курносые, а у фракийцев — рыжие и голубоглазые. Почему же считать, что одни только греки правы, а эфиопы и фракийцы неправы?

Жители Милета — деловые люди — купцы, мореплаватели. Они давно уже стали сомневаться в старых сказках о богах и героях. Ведь если послушать бродячих певцов, так выходит, что все знатные ведут свой род от богов.

Но коли так, то почему же боги не заступились за свое потомство, когда милетские купцы и ткачи, матросы и грузчики расправлялись со знатью?

Уроженец Милета Гекатей странствует по земле, поднимается на горы, заглядывает в пещеры. Он слышал еще в юности, что есть два входа в подземное царство: один на севере — у Левкадской скалы, другой на юге—на Тенарийском мысу. Гекатей разыскивает на Тенарийском мысу глубокую пещеру и проникает в нее с факелом в руках. Он слышал, что вход в Аид охраняет страшный трехглавый пес Цербер. У этого' пса вместо хвоста — змея. Гекатей не верит в эту сказку. Он смело углубляется в пещеру, блуждает по ее закоулкам, и его факел рассеивает древние суеверия

Он возвращается к своим спутникам и рассказывает им, что не видел ничего, кроме змей и летучих мышей.

Должно быть, говорит он, люди наткнулись в пещере на большую змею и со страху приняли ее в потемках за хвост невиданного чудовища.

Так человек убивает сказочное чудовище не мечом, а сомнением.

«Разноречивы мнения эллинов, и смешными кажутся они мне» — такими смелыми словами начинает Гекатей свою книгу.

Но Гекатей не один. Он еще не родился, а в Милете уже были люди, которые умели и видеть и думать по-новому.

Это были первые греческие ученые — Фалес и Анакси-мандр.

Чему они учили?

Было бы проще всего, если бы мы могли положить перед собой и прочесть их книги — от первой строчки до последней. Но в том-то и дело, что от этих книг ничего не осталось, кроме немногих отрывочных фраз.

Такова судьба всей древней науки. Исследователь с трудом разыскивает мысли первых ученых в сочинениях, появившихся позже. Эти мысли кое-как приютились на чужих страницах — в чужом и нередко враждебном обществе.

Случалось, что средневековый монах уступал несколько строчек в своем богословском трактате философу-язычнику древнего мира. Но зато как дорого приходилось гостю платить за приют! Его ведь и впускали только для того, чтобы как следует отчитать.

Словно обломки разрушенных зданий, лежат перед нами обрывки первых научных книг. И мы с трудом собираем, складываем эти обломки, чтобы представить себе, что это была за книга, как стояли колонны в здании и какую они поддерживали кровлю. Многое погибло навсегда, о многом приходится только догадываться.

Эти книги были написаны на свитках из папируса. Папирус не очень прочный материал. И двадцать пять веков — немалое время. Но он мог бы все же уцелеть. Дошли же до нас многие египетские свитки, а они ведь гораздо старше.

Что же помогло времени в его разрушительной работе? Помогла рука человека.

Книги первых греческих ученых несли в мир новые, смелые мысли. Каждая строчка звучала как вызов старым верованиям. А старое не уходит без борьбы. И нередко случалось, что противники нового скупали и сжигали книги, которые и-м мешали.

И вот перед нами несколько страничек, из которых можно хоть что-то узнать о первом греческом ученом.

Мы читаем, что его звали Фалес, что, вероятно, родом он был финикиянин, что его считали одним из семи величайших мудрецов древнего мира.

До нас не доносится голос самого Фалеса, но мы отчетливо слышим голоса тех, кто с ним спорит. Вместе с этими серьезными речами до нас доходят толки и пересуды толпы.

Одновременно с наукой появились и анекдоты о рассеянных ученых. Первый такой анекдот рассказывали о Фалесе. Люди плохо понимали, зачем Фалес смотрит на звезды. Но они со смехом передавали друг другу, как он однажды, заглядевшись, упал в колодец и как по этому поводу рабыня-фракиянка прочла ему наставление: «Ты хочешь знать, что на небе, а не видишь, что у тебя под ногами».

Вот какой почтенный возраст у анекдотов этого сорта.

В древности было принято считать, что труд — это дело рабов, ремесленников, крестьян; торговля — дело купцов А ученый должен быть человеком не от мира сего.

Потому-то и Фалеса, и Демокрита, и Архимеда, и многих других ученых изображали рассеянными, отрешенными от мира людьми.

Но Фалес оттого и был великим ученым, что изучал окружавший его мир. Он совсем не так плохо видел землю под ногами и умел ходить не только по суше, но и по морю.

Он был купцом, мореплавателем, инженером. Он ходил на корабле за солью в Египет, он строил мосты и прокладывал каналы.

Наблюдая небо, он однажды еще весной предсказал богатый урожай оливок. Все деньги, которые у него были, он роздал в задаток владельцам маслобоен. Когда наступило время сбора оливок, урожай был так велик, что сразу начался небывалый спрос на маслобойни. Фалес стал тогда сдавать снятые им маслобойни за ту цену, за какую хотел. Рассказывающие об этом добавляют: «Набрав таким путем много денег, Фалес доказал тем самым, что и философам при желании разбогатеть нетрудно, только не это составляет предмет их желаний».

Что же нового открыл Фалес?

Соберем все, что о нем рассказывают.

Говорят, что Фалес открыл времена года и разделил годна 365 дней.

Но это он мог узнать и в Египте, где ему приходилось бывать.

Он указал на созвездие Повозки — Малую Медведицу. Но еще финикийские моряки, плавая, определяли путь по созвездию Повозки.

Он высчитал, что поперечник Солнца составляет одну семьсот двадцатую часть небесного круга. Но это было известно и вавилонским жрецам, а из Вавилона это могло дойти и до Милета. Ведь Милет стоял на перекрестке дорог.

Фалес предсказал затмение солнца. Но и это делали вавилоняне.

Он первый из греков начал изучать геометрию. Он нашел способ узнавать высоту пирамид, измеряя их тень. Но геометрией занимались и египтяне, а Фалес только перенес ее к себе на родину.

Он утверждал, что земля плавает на воде, как круглый деревянный плот.

Вода качает землю и врывается в ее недра снизу — от этого происходят землетрясения. Но и вавилоняне говорили, что земля покоится на воде.

Он считал, что вода — начало всего. Но и жрецы в Вавп-лоне тоже считали, что мир произошел от Матери Тиамат — водной пучины. А египетские жрецы говорили, что вначале был старец Нун — стихия воды.

Что же нового сделал Фалес?

Он собрал и перенес к себе на родину мысли и знания, копившиеся веками в Египте, в Вавилоне, в Финикии.

Это много. Но он сделал не только это.

Он не просто собрал то, что нашли другие. Он сумел по-новому взглянуть на вещи. И в этом его заслуга.

Там, где для вавилонских жрецов была богиня водной пучины Тиамат, он увидел вещество — воду. Где для них был бог бездны Апсу, он увидел пространство.

Когда египтяне изображали небо и землю, они рисовали их в виде богов.

Фалес учился у египетских жрецов, но он был таким учеником, который по-своему понимал то, чему его учили. Для него Солнце не было больше богом. Он говорил, что Солнце — «землистое», оно составлено из того же материала, что и Земля. И Луна тоже по природе землистая. Солнце затмевается, когда Луна проходит через него по прямой линии.

Это как будто небольшая поправка — слово «кто» заменить словом «что» и, вместо того чтобы спрашивать: «От кого произошел мир?» — задать вопрос иначе: «Из чего произошеп мир?»

Но этой поправки было довольно, чтобы наука пошла дальше своим путем, все больше удаляясь от религии.

Мир произошел из воды, говорил Фалес, вода — начало всего. Этот мореплаватель во всем видел воду, и даже земля представлялась ему кораблем, качающимся на волнах.

Почему же именно воду Фалес считал основой всего?

Он искал в природе материал, из которого все состоит. И он не мог найти для этого ничего более подходящего, чем вода. Вода принимает форму любого сосуда. Так не может ли она принять форму любой из вещей. Она текуча и подвижна. Не оттого ли мир полон движения? Она все оживляет. Где нет воды, там нет и жизни.

Вода — это тот материал, из которого вещи происходят и в который они обращаются. Ничто не возникает и ничто не уничтожается в мире. Материя вечно изменяется, но она не может появиться из ничего и не может исчезнуть.

С удивлением узнаем мы в первом слове науки ее последнее слово.

Ведь мы и сейчас утверждаем, что материя не возникает и не уничтожается.

И все-таки от этого первого учения о материи еще далеко до науки нашего времени. Кто же теперь станет говорить, что материя это вода! Рассуждения Фалеса кажутся нам наивными, как первые догадки ребенка. Фалес еще противоречит себе: он думает, что «мир полон богов, демонов и душ», что магнит притягивает железо, потому что у магнита есть душа...

Даже такому человеку, как Фалес, нелегко было освободиться совсем от веры в богов.

И все-таки учение Фалеса нанесло удар этой старой вере, с давних пор освящавшей господство знати.

Ведь Фалес был из новых людей, из тех купцов и мореплавателей, у которых не было божественных предков, но были рабы и деньги, нажитые торговлей.

Эти новые люди доказывали, что и потомок вождей, и простой матрос на корабле одинакового происхождения.

Мир не произошел от богов. Все в мире возникло из одной и той же материи. Все граждане равны в государстве, как равны капли воды в море.

А когда она сказала свое первое слово?

Если считать, что наука заговорила тогда, когда вышло в свет первое известное нам научное сочинение, то это случилось в греческом городе Милете за 547 лет до начала нашей эры. Называлось это сочинение «О природе». А написал его милетский ученый Анаксимандр.

Если так, то в 1953 году нам надо было бы отпраздновать двадцатипятивековый юбилей науки.

Но разве науке только двадцать пять веков? Разве у Анаксимандра были только ученики и не было учителей? Нет, мы знаем, что и у него был учитель — милетский купец, мореплаватель и ученый Фалес.

В 585 году до нашей эры жители Милета наблюдали солнечное затмение. Затмения бывали и прежде. Они всегда вызывали в городе большое смятение. Но на этот раз жителей Милета поразило не столько самое затмение, сколько то, что оно было им заранее предсказано. И предсказал его их же соотечественник — Фалес.

Но и Фалес тоже не был первым ученым. И у него были учителя. Старое предание рассказывает, что он ходил на корабле за солью в Египет и что он учился там измерять высоту пирамид. А предсказывать солнечные затмения он мог научиться у вавилонян.

Наука не родилась в Милете. Она пришла туда из других стран. Недаром Милет стоял на перекрестке дорог, которые по морю и по суше шли во все четыре стороны света.

Каждый день из бухты уходили чернобокие корабли, нагруженные милетской шерстью и милетскими вазами. Одни держали путь в Ольвию — к скифам, другие — в Навкратис, к египтянам, или в Сибарис — к жителям Италии.

А по равнине, мимо виноградников и масличных рощ, мимо пастбищ, на которых паслись тонкорунные овцы, неспешно проходили караваны, направляясь на восток — в Лидию, в Персию, в Вавилон.

Там, в Вавилоне, каждый храм был словно предназначен для наблюдений и размышлений.

Даже с виду храм должен был напоминать о вселенной, о планетах и звездах. Это был дом-гора, дом-вселенная. Его семь башен, поставленных одна на другую, казались ступенями огромной лестницы, ведущей к небу. Семь ступеней — по числу семи небесных светил. У подножия храма мраморный водоем изображал водную пучину, из которой, по верованиям вавилонян, возник мир. Вокруг шли рядами колонны. А за колоннами, за высокой стеной, были расположены лаборатории, школа, библиотека, архив.

В школе — в маленькой, тесной комнатке — сидели у ног учителя ученики. Если погода была хорошая, они перебирались во двор храма, захватив с собой свои глиняные тетради и книги.

Рядом, в библиотеке, высились груды таких глиняных книг-табличек. В них была мудрость, собранная тысячелетиями.

Одна табличка начиналась словами «Энума элиш» — «Когда вверху» — и рассказывала о том, что было, «когда вверху небо еще не получило имени и внизу земля не была названа».

И дальше на семи табличках шел рассказ о происхождении мира.

Другие глиняные книги говорили о «пасущихся овцах» — звездах и о «семи баранах» — планетах, о созвездиях Зодиака, по которым проходит Солнце, об исчислении дней и месяцев года, о величине светил, о предсказании затмений. Тут были всякие справочники, списки стран, гор, рек, каналов, храмов. Тут были словари, хрестоматии, сборники грамматических примеров. Тут были и медицинские справочники, и первые географические карты. На этих картах земля была изображена в виде круга. Этот круг опоясывала «горькая река» — океан. Посредине земли текла с гор река Евфрат. А справа и слева от Евфрата были нарисованы в виде кружков все страны мира.

В библиотеке можно было найти и книги по зоологии. В этих книгах все животные были разделены на классы и виды. В одном классе были птицы, в другом — рыбы, в третьем — четвероногие. Четвероногие, в свою очередь, делились на собак, ослов, быков. В этом списке лев оказывался среди собак, лошадь — среди ослов. Видимо, и льва и лошадь вавилоняне узнали позже, чем собаку и осла.

Немало было в библиотеке и математических книг. Вавилоняне знали не только первые четыре действия арифметики. Они умели возводить в степень, извлекать корень, решать квадратные уравнения. Они знали, как вычислить длину окружности и объем пирамиды. Они делили длину окружности на диаметр, и у них получалось число p, с которым потом так часто приходилось иметь дело математикам. Правда, число это они определяли очень приблизительно: p равно 3.

Но и мы тоже в наших расчетах обычно довольствуемся самым приблизительным значением этого числа: p равно 3,14.

До сих пор мы так же, как вавилоняне, делим круг на 360 градусов и год — на двенадцать месяцев. В нашей неделе семь дней, потому что вавилоняне знали семь планет (Луну и Солнце они тоже считали планетами).

И вслед за ними французы называют понедельник днем Луны, вторник — днем Марса, среду — днем Меркурия, четверг — днем Юпитера, пятницу — днем Венеры. По-английски суббота и теперь еще день Сатурна. А немцы называют воскресенье днем Солнца только оттого, что так называли его древние семиты — вавилоняне.

Когда мы смотрим на циферблат часов, мы видим знаки и черточки — двенадцать часов и шестьдесят минут. Так разделили день и час все те же вавилоняне...

Мы пошли из Милета по следам науки. И следы привели нас к вавилонскому храму.

Но цепочка следов не обрывается во дворе храма. Она идет дальше — к оросительным каналам у Евфрата, к плотинам и дамбам, к первым в мире акведукам, к торговым конторам вавилонских купцов, к входу в царский дворец.

Наукой занимались в храме жрецы. Но для чего они ею занимались? Потому что она была нужна.

Детей в школе заставляли учить наизусть молитвенные гимны, заклинанья, сказания о богах. Но попутно им объясняли, как измерять площади земельных участков, как писать деловые письма, как вести счетоводные книги, как по звездам предсказывать разлив реки.

Когда ученики вырастали, они становились жрецами. Но слова «жрец» и «писец» изображались на глине одним и тем же клинописным знаком.

Жрецы служили не только богам, но и царям. Они были писцами в царской канцелярии, в суде, в архиве.

Вавилоняне не отделяли науку от религии. Для них это было одно и то же. Каждый врач в Вавилоне был магом, каждый астроном — астрологом.

Но вот прошли тысячелетия. О вавилонской религии знают только немногие, а вавилонская наука и сейчас живет в календаре, в часах, в каждом учебнике математики.

Мы говорим о вавилонской науке. Но как она не похожа на нашу! Она несравненно беднее, ограниченнее нашей теперешней науки. Но различие не только в этом.

Еще раз возьмем в руки и внимательно рассмотрим глиняные таблички.

Эти плоские кирпичики ничем не напоминают книги, к которым мы привыкли. Но, даже научившись их читать, мы не сразу уловим смысл того, что в них написано. Ведь люди, жившие тысячи лет назад, думали совсем не так, как мы. Тут мало научиться переводить с языка на язык. Тут надо научиться переводить с одного способа думать на другой.

«Энума элиш»... «Когда вверху небо еще не получило имени и внизу земля не была названа, Апсу первобытный, создатель, Мумму и Тиамат, родившая всех их, смешивали свои воды. Не было поля, острова не было видно, никто из богов еще не произошел, никто не имел имени, не были определены жребии. Тогда были созданы боги...»

И дальше мы читаем о том, как бог Апсу и его жена Тиамат вступили в борьбу со своим сыном — богом Мардуком. Мардук убил Апсу, разорвал Тиамат пополам, как раковину, из одной половины сделал небо, из другой — землю.

Люди, которые это написали, еще не умели думать так, как думаем мы. Бездну — мировое пространство—они представляли себе в виде отца богов Апсу. И водную пучину, из которой, по их верованиям, произошел мир, они не называли просто водой. Для них она была Матерью Тиамат.

Они не спрашивали: как и отчего все произошло? Они иначе ставили вопрос: от кого все произошло? От какого отца и какой матери?

В течение тысячи лет люди были крепко связаны узами рода. И им еще долго казалось, что все вещи в мире должны быть в родстве, как родители и дети.

Да и мы сами разве не говорим еще иногда, по старой памяти, о матери-земле?

Вот другая табличка — о солнечных затмениях.

«Если в месяце Нисане, первого числа, солнце помрачится, умрет царь Аккада. Если первого числа оно помрачится, но свет будет ярок при закате, и если в том же месяце будет затмение луны, то в этом году умрет царь. Если затмение будет одиннадцатого — полчища варваров опустошат страну, страна погибнет, будут питаться человеческим мясом. Если затмение случится девятого Таммуза, то Истар даст сойти на землю божескому милосердию, на землю сойдет правда.. »

Эти люди уже знали, сколько лет, месяцев и дней проходит от одного затмения до другого. Но затмение не было для них небесным явлением. Они считали его небесным знамением, предвещающим счастье или несчастье.

Много веков собирали вавилоняне свои наблюдения.

Их архивы и библиотеки были загромождены глиняными справочниками, таблицами. Здесь было много знаний. Но здесь знание еще не было отделено от суеверия.

Эти старые книги были переполнены заговорами и заклинаниями. Прежде чем положить в зуб смолу, смешанную с беленой, полагалось прочесть длинный заговор о том, как бог создал небо, небо создало землю, земля создала реки, реки создали каналы, каналы создали ил, ил создал червя, червь забрался в зуб. И заговор кончался обращением к червю: «Пусть побьет тебя бог Эа силой своих рук».

Так, разыскивая корни науки, мы добрались до того времени, когда наука еще была тесно сплетена с религией, с магией.

И то же самое мы обнаружили бы, если бы из Милета отправились не на восток, в Вавилон, а на юг — в Египет.

Там тоже дети в школах переписывали рядом с религиозными гимнами правила измерения полей и образцы деловых писем.

Там тоже жрецы были учеными, и ученые были жрецами.

Жрецы следили за уровнем Нила, спускаясь к нему по каменной лестнице и отмечая на стене храма черточкой высоту воды.

Жрецы определяли время днем по солнечным часам, ночью — по звездам.

Два жреца садились на плоской крыше один против другого. Они сидели неподвижно и прямо на предназначенных для этого местах. Чтобы как-нибудь нечаянно не наклониться вперед и не откинуться назад, они проверяли себя отвесом. Каждый из них был и наблюдателем и прибором. А от прибора требуется точность.

Сидя неподвижно на своем месте, жрец смотрел, как Сириус или какая-нибудь другая звезда подходит к плечу жреца, сидящего напротив Вот звезда повисла над самым плечом, вот она коснулась уха. Теперь достаточно взглянуть на таблицу, чтобы сказать, который час.

Египетские жрецы были искусными мастерами по части измерения времени. У них уже были и водяные часы. В этих часах время определяли по тому, сколько воды утекло из сосуда сквозь отверстие Египетский календарь мало чем отличался от нашего: в году было двенадцать месяцев, в месяце — тридцать дней, а в конце года добавляли еще пять дней — недостающих. Всего в году было, значит, 365 дней.

Но зачем египетские жрецы так тщательно следили за временем?

Для того ли только, чтобы определять часы богослужений, дни праздников и торжественных процессий?

Нет, им нужно было точно предсказывать время разлива Нила.

Наука и здесь росла и развивалаА. потому, что была нужна для жизни, для человеческого труда.

Когда мы решаем алгебраические задачи, то неизвестную величину часто обозначаем буквой «х» (икс).

Вместо алгебраического знака «икс» египетские жрецы писали «куча», и это сразу выдает земное, а не небесное происхождение математики.

В первых задачах иксом была куча зерен: измерив высоту и основание кучи, надо было вычислить, сколько в ней зерна.

А потом «кучей» стали называть и всякую неизвестную величину.

Когда египтяне изображали небо и землю, они рисовали их в виде богов: бог земли лежит внизу, над ним стоит бог воздуха и поддерживает над головой обеими руками богиню неба. Вдоль тела богини неба горят звезды.

Здесь не сразу отличишь, где кончается религия и где начинается наука.

Мы могли бы из Милета пойти и третьим путем: не на восток — в Вавилон, не на юг — в Египет, а на запад — в те края, откуда были родом жители Милета.

Что они принесли с собой со своей древней родины, из Греции?

Они принесли оттуда и язык, и верования, и обычаи.

В Милете и в Элладе верили в одних и тех же богов, пели одни и те же песни, сложенные, по преданию, древним певцом Гомером.

И опять, читая эти песни, мы попадаем в те времена, когда религия, наука и поэзия еще не успели тремя ветвями отделиться от общего ствола.

«Илиада» и «Одиссея» рассказывают нам, во что верили греки, что они знали и что умели делать.

Техника у Гомера неразрывно сплетена с религией. Он говорит об оружейной мастерской, о том, как могучий кузнец тяжелым молотом выковывает щит для Ахилла. Но этот кузнец не простой человек, а бог Гефест.

В «Одиссее» можно найти всю науку моряков того времени. Гомер с такой точностью изображает бури, что по его рассказу можно составить карту погоды и определить, какие циклоны, какие ветры разметали корабли Одиссея.

Но каждый ветер у Гомера не просто ветер, а бог.

А песни Гесиода?

Этот певец-крестьянин жил в гористой Беотии, в деревушке Акра. Он пел свои песни не на пирах у царей и вождей, а у себя дома, на деревенских посиделках.

По преданию, родина Гесиода была родиной муз. Здесь, по соседству, они водили свои хороводы на горе Геликон. Крестьяне умели здесь складывать не только дома из камней, но и песни из слов.

В холодный зимний день, когда не было другого дела, жители Акры собирались где-нибудь на теплом, освещенном пригорке. Гесиод не учился играть на лире, на кифаре. Он брал в руки суковатую палку и, постукивая ею о землю, рассказывал складными стихами обо всем, что знал и умел.

Он говорил о том, что за жатву надо приниматься, когда над горизонтом покажутся Плеяды, а к пахоте приступать, когда они начнут заходить. Он говорил, когда лучше спускать на воду чернобокий корабль, отправляясь за море с товарами. Он советовал зимой подваливать к кораблю камни, чтобы его не унесли волны, и вешать рулевое весло над очагом, чтобы оно лучше просохло.

И сразу вслед за этим он переходил к рассказу о том, как произошли боги, как от Хаоса родились Свет и Мрак, Земля и Небо, как от брака Земли и Неба произошли гиганты, титаны, циклопы.

Он пел о силах природы, но у сил природы были собственные имена и облик богов.

И все же в этом старом облике уже можно было разглядеть новые черты.

Боги и титаны у Гесиода уже не такие живые, как у Гомера. У них по-прежнему собственные имена — Земля, Свет, День, Северный Ветер, Старость, Забота, Обман. Но уже трудно поверить, что это живые существа, а не просто силы, явления, понятия. Все боги у Гесиода на одно лицо. О каждой богине он говорит: «Богиня с прелестной ножкой». Видно, он уже плохо различает их — такими туманными стали эти богини и боги, которые у Гомера еще живут полной жизнью.

Все туманнее делаются образы богов, и все яснее видят люди природу.

Люди учатся думать по-новому. И в то время как в глухой беотийской деревушке крестьяне еще поют песни Гесиода, где-нибудь в шумной гавани торгового города уже слышатся новые, смелые речи, раздаются новые песни.

Стоит причалить к чужому, незнакомому берегу, чтобы очутиться в сказочной стране.

В этом новом мире люди еще плохо понимают то, что видят их глаза и слышат уши.

Чужой, непонятный язык кажется им чем-то вроде писка летучих мышей или птичьего щебета.

Высокая гора представляется им столбом, подпирающим небо.

Увидев в первый раз больших обезьян, они думают, что это волосатые мужчины и женщины. Эти волосатые люди царапаются и кусаются, когда к ним подходишь.

А степной пожар на берегу путешественники принимают за широкую огненную реку, текущую в море...

Чтобы проникнуть в новый мир, человек должен был и сам стать новым, другим.

Он завладел четырьмя быстрыми ногами коня и горбатой спиной терпеливого, выносливого верблюда. И это открыло ему ворота в пустыни и степи. Он обзавелся веслами-плавниками и научился ходить по волнам. Он проник в чужие края и увидел то, чего никогда не видал раньше. Но ему надо было не только увидеть невиданное — надо было понять непонятное. А это-то труднее всего.

Ведь человек часто все меряет на свой аршин, на старый, привычный аршин, который он получил по наследству от отцов и дедов. Увидев новое, он старается найти в нем старое. И если он это старое, знакомое не находит, он нередко теряется, перестает понимать то, что видит.

Когда-то египтяне думали, что их река единственная в мире. Эта река течет с юга на север, и им казалось, что иначе и быть не может. Когда они хотели написать «север», они рисовали кораблик без паруса, плывущий по течению. А чтобы написать «юг», они изображали кораблик с парусами, идущий против течения.

И вот они выбрались из своего тесного дома. Они увидели другие реки, они дошли до Евфрата. И оказалось, что Евфрат течет совсем не так, как их родная река: не с юга на север, а с севера на юг.

Это так поразило египтян, что они свое открытие решили записать на вечные времена в назидание потомкам. По повелению фараона Т\тмоса Первого на каменном пограничном столбе было начертано, что «в Евфрате вода, обратившись вспять, течет назад и идет вверх по течению».

Многое удивило египтян, когда они очутились за пределами своего привычного мирка — в Большом мире.

Они свыклись с тем, что их поля орошаег река. В Египте редко бывают дожди. И если бы не разливы Нила, вся страна давно бы превратилась в пустыню.

Но вот они побывали в чужих краях и с изумлением узнали, что поля там орошает не Нил земной, а Нил небесный. Так они окрестили дождь. Для нас дождь самая обычная вещь. А для них это была чудесная река, низвергающаяся с неба.

Все дальше отодвигались египетские пограничные столбы. Надписи на этих столбах прославляли фараонов, которым «подвластна земля в длину и в ширину, на запад и на восток».

Но чем шире раздвигались пределы известного египтянам мира, тем яснее им делалось, что они не единственные и даже не лучшие люди на свете.

Их послы увидели могучие стены Вавилона — такие широкие, что по ним могла проехать четверка коней. Они увидели там, высоко над землей, на столбах висячие сады.

В этих садах, словно паривших в воздухе, росли большие деревья, и в прудах плавали лебеди.

С любопытством смотрели послы на ступенчатые вавилонские храмы, поднимавшиеся над городом. Египтяне гордились своей ученостью. Но и они могли бы многому поучиться у жрецов Вавилона.

Все больше привыкали египтяне уважать чужеземцев, их обычаи, их верования.

Дело дошло до того, что фараоны, которые раньше женились только на родных сестрах, стали выбирать себе невест среди заморских царевен. Надпись на стене одного из храмов рассказывает, как, несмотря на непогоду, на снег, свирепствовавший в северной стране, царица хеттов отправилась в Египет, чтобы стать женой фараона.

Давно ли египтяне удивлялись, глядя, как небесный Нил орошает поля? А тут они узнали, что есть и такие страны, где небо посылает земле не только дождь, но и снег.

Люди видели новое и учились по-новому думать. А думать тогда значило веровать: ведь знание в те времена было еще тесно сплетено с религией.

Когда-то у каждого города был свой бог. Этот бог-покровитель, бог-предок любил только свой народ и помогал своим покорять чужих.

И вот рушатся стены, отделяющие город от города, племя от племени.

«Свои» и «чужие» встречаются сначала враждебно, с презрением и недоверием друг к другу, а потом все более мирно.

Они сходятся вместе уже не только на поле битвы, но и на рыночной площади, на пристани, перед храмом в дни торжественных процессий.

Смешиваются в толпе люди, говорящие на разных языках и верящие в разных богов. С удивлением всматриваются они в лицо чужого бога и находят в этом лице знакомые черты. В египетском Озирисе финикияне узнают своего Адониса — бога умирающей и вечно воскресающей природы.

Каждой весной в Египте делают из папируса шар. Это голова бога Озириса, убитого злым богом Сетом. Голову бога отправляют по морю в Финикию. Там ее встречают с плачем женщины. Адонис-Озирис воскресает, и начинается праздник весны, праздник вечного возрождения, общий для всех народов.

Люди начинают верить не только в своих, но и в чужих богов. Вавилонский царь посылает в Египет статую богини Истар. И он пишет письмо фараону:

«Так говорит Истар Ниневийская, владычица всех стран: в Египет, в страну, которую я люблю, иду я».

Еще немного — и люди начинают молиться вселенскому богу, покровителю всех народов. Египетский фараон Эхнатон строит храм этому новому богу и славит его во вдохновенном гимне:

«Прекрасен восход твой, о владыка веков! Лучи твои озаряют все человечество. Когда ты посылаешь лучи, все страны ликуют».

Было время, когда египтяне думали, что солнце светит только для них. Но мир раскрылся перед ними, и они увидели, что солнце светит и самым далеким народам:

«Ты дал жить и отдаленным странам. Ты дал им Нил с неба».

Египтяне считали, что только они настоящие люди, что боги ненавидят чужеземцев.

Но они поближе узнали чужих людей. В самом Египте чужих стало больше, чем своих. Иноземные воины-наемники сопровождают колесницу фараона. И иноземные гости-купцы привозят товары из дальних стран.

«Языки людей различны, различен и цвет их кожи... Но ты даешь место каждому и посылаешь то, что ему нужно...»

Для каждого народа есть место на земле, на каком бы языке он ни говорил...

Так еще во времена Эхнатона — три тысячи триста лет назад — стены мира настолько раздвинулись, что с берегов Нила стали видны чужие края. И на стенах египетских храмов впервые появилось слово «человечество».

Но не все видели гак далеко, как Эхнатон. У него было много врагов, у этого царя, который жестоко преследовал сильных и знатных, а приближал к себе чужеземцев и «маленьких» — так тогда называли незнатных людей. После его смерти власть опять оказалась в руках жрецов и знати. Эхнатона объявили преступником. Каменотесы счищали его имя со стен гробниц и храмов.

Вокруг открывался огромный, беспредельный мир. Но сторонники старого упорно отстаивали древние стены, древние верования, которые возникли еще тогда, когда египтяне жили в тесном, маленьком мире.

И так было не только в Египте.

Так было потом, через много веков, и в Греции.

Греческие мореплаватели странствовали по морям и открывали новые страны.

Они добрались до Скифии на севере, до Сицилии и Италии на западе. Они везли на кораблях чаши, ткани, украшения, а возвращались с хлебом, вином, маслом.

Прежде в каждом греческом доме женщины сами пряли и ткали. В каждом селении был свой кузнец, который ковал ножи и мечи, свой гончар, который обжигал чаши и покрывал их нехитрым узором.

И вот все изменилось, другой стала жизнь в греческих городах. Один мастер обжигает чаши, а другой их расписывает; один кузнец кует мечи, а другой — панцири. Труд разделился не только между мастерами, но и между городами.

Милет славится шерстяными тканями, Коринф — панцирями, Афины — расписными вазами.

Прежде каждый земледелец ел свой хлеб, пил вино из своего винограда и носил домотканый плащ, сделанный из шерсти своих овец. А теперь какой-нибудь милетский ткач и не помнит, что его предки были земледельцами.

Зачем ему сеять хлеб, ухаживать за виноградной лозой? Ему выгоднее продать ткани купцу в обмен на хлеб и вино, привезенные из-за моря.

Каждый день от Милетской гавани отчаливают чернобокие корабли. Они плывут в далекие края — в Италию, в Скифию.

Там, на чужих берегах, уже есть греческие колонии, где идет обмен между греками и местными жителями.

На берегах Черного моря — в Ольвии — милетские купцы продают скифским вождям чернофигурные вазы и богато расшитые шерстяные ткани. А взамен греки нагружают на свои корабли мешки с пшеницей.

Все шире делается мир, который знают греческие моряки.

Но старики по-прежнему рассказывают детям сказки о чудовищах, которые живут в чужих, неведомых краях.

У берегов Мессинского пролива уже стоят греческие города, а греки еще верят, что есть такие чудовища — Сцилла и Харибда, которые подстерегают моряков в этом узком проливе.

Мир раздвинулся до Оловянного острова и Янтарного берега, до Скифии и до Индии. А многие по-прежнему представляют себе мир таким же тесным и маленьким, как во времена царя Одиссея.

В этом маленьком мире круглая, плоская земля, как чашей, накрыта медным небесным сводом. На западе и на востоке — двое ворот. Каждое утро Заря открывает ворота. И четверка крылатых коней вырывается на волю, послушная сверкающему вознице. А вечером, где-то на западе, за Океаном, открываются другие ворота. И усталые кони медленно сходят по небесному склону в Область Ночи.

Недалеко от острова Итака, где царствовал Одиссей, есть белая Левкадская скала. А сразу за ней открывается вход в подземное царство, где растут на лугах бледные цветы асфодели и воздушными стаями носятся тени умерших.

Люди слушали эти прекрасные сказки и забывали о живом, настоящем мире, который уже видели их глаза.

Эти люди перешагнули через моря и раздвинули стены своего мира. Но, попав в новый, огромный мир, они опять наткнулись на преграду, на невидимую, но очень крепкую стену привычных взглядов и давно укоренившихся представлений.

Эту стену охраняли и защищали древние боги.

Разрушить ее могла только наука.

Когда египтянин тех времен оглядывался вокруг, он видел справа и слева каменные стены — горные цепи Ливийской и Аравийской пустынь. Посредине текла река Нил. Впереди чернела страшная пучина моря. Позади были пороги и водовороты — преисподняя, из которой Нил поднимался на землю. А над всем этим покоился голубой потолок неба, словно опиравшийся на стены гор.

И египтянин думал, что эта тесная комната заключает в себе весь мир.

Свою реку египтяне называли просто Река, а себя — «люди», как будто не было другой реки и других людей на свете. Даже своих ближайших соседей — бедуинов — они считали не людьми, а сынами дьявола Апопи. Они думали, что чужой — это не человек. Пленных убивали. Воин приносил вождю отрубленную руку врага, чтобы получить награду.

Черный цвет считался хорошим цветом, потому что черной была египетская земля. А красный цвет считали плохим, потому что в Красной земле — в пустыне — жили чужие.

Края света были совсем близко. Но египтяне не решались к ним подойти. Море синело перед ними, как открытые ворота в мир, но даже море им казалось непреодолимой стеной.

Жрецы говорили, что морская соль — это пена изо рта злого морского бога, ее грешно класть на стол.

В течение многих веков египтяне не покидали своего тесного дома.

Но время шло. Все больше хлеба давал людям дароносец Нил. И он давал этот «дар» не даром. Люди трудились. Они рыли каналы, строили плотины и дамбы. Они проводили воду из Нила на поля и запасали ее на случай засухи.

Целыми общинами работали люди по пояс в воде. И все-таки рук не хватало. Теперь уже на войне невыгодно было убивать пленных и отрубать им руки, как это делалось раньше. Руки оставляли пленному, чтобы он ими работал.

Вот они бредут, эти пленные, вслед за египетским войском. Их погоняют палками, у них связаны руки — локоть к локтю. Это чужие, это «сыны дьявола».

Слова «раб» еще нет. Новое, непривычное выражают старыми словами. «Живые убитые» — так называют пленных.

Все чаще и чаще на стенах храмов и гробниц встречается это странное для наших глаз сочетание слов. «Живые убитые» роют каналы, сооружают плотины и дамбы.

Меняется жизнь в Египте. На смену первобытно-общинному строю идет рабовладельческий.

Труд, который был когда-то общим для всех, разделился между сотнями людей.

На стенах гробниц изображены за работой земледельцы и ремесленники. Гончар, сидя на корточках, вращает рукой гончарный круг. Столяр пилит доску одноручной пилой. Сапожник шьет сандалии, сидя на низенькой табуретке. Кузнец раздувает огонь в горне, нажимая на мехи то одной, то другой ногой. Пахарь идет за плугом, погоняя волов двухвостой плеткой.

А где разделение труда, там и обмен. Люди, изображенные на стенах гробниц и храмов, не только работают, но и обмениваются своими изделиями. Рыбак, стоя на коленях перед своей корзиной, отдает кузнецу рыбу за связку рыболовных крючков. Земледелец меняет плоды на пару сандалий. Птицелов отдает клетку с птицей за искусно сделанные бусы.

Когда-то в деревне все было общее, люди сообща работали на полях, а теперь у богатых, у вельмож — большие наделы, а у бедных — маленькие. Богатый сам не возделывает свое поле, у него есть рабы. В пору пахоты или жатвы на него работают и свободные крестьяне. Даже после смерти его они несут дары в его гробницу. На стене изображены вереницы крестьян и крестьянок. Они ведут ягнят для заклания, они несут на головах корзины с плодами, кувшины с вином для заупокойных служб и жертвоприношений.

Еще тесен мир, в котором живут египтяне. Но с каждым веком они все чаще выходят из дома. Их ведет бог войны Ве-пуат — открыватель путей. Египтянам нужны рабы. А рабов можно добыть только на войне. Им нужны кедровые бревна для построек, нужна медь для топоров, золото и слоновая кость — для дворцов, храмов, гробниц.

Все чаще встречаются египтяне с чужими людьми.

Египтяне начинают понимать, что чужой — тоже человек. Но им еще далеко до того, чтобы признать, что чужие — такие же люди, как они сами.

Чужой, говорят египтяне, это жалкий, презренный человек. Его ненавидит бог солнца Ра. Солнце светит не ради чужих, а ради египтян. Чужого не грешно и убить, чтобы завладеть его достоянием.

Чего нельзя добыть мечом, то берут у соседей в обмен на хлеб, на орудия и украшения.

На южной границе Египта — на Слоновом острове — встречаются египтяне и их соседи — нубийцы, черные охотники на слонов. Египтяне раскладывают на земле медные ножи, бусы, браслеты, а нубийцы приносят слоновые клыки и золотой песок.

Торгуются о цене.

И селение, в котором все это происходит, начинают называть «Севене» — «Цена».

А другие соседи, живущие на севере, сами везут свои товары в Египет. Все чаще подходят к берегам финикийские корабли. Вытащив корабль на песок и крепко привязав его канатом к причальному камню, моряки принимаются выгружать бревна и медную руду.

Вместе с торговлей идет и изучение Земли. Острова, горы, долины получают имена. По этим именам можно сразу сказать, чем богата страна.

Кедровая долина в Финикии богата кедрами. С Медного острова — Кипра'—везут медь. На Малахитовом — Синайском— полуострове добывают зеленую медную руду — малахит. А серебро доставляют с далеких Серебряных гор, которые мы теперь называем Тавром.

Когда-то человеку казалось, что нет ничего меньше песчинки и нет ничего больше горы. До сих пор про очень большую вещь говорят, что она величиной «с гору», а про очень маленькую — что она «с песчинку».

Но человек раздвигал пределы своего мира. Он поднимался на горы и с удивлением убеждался, что они не доходят до небес. Он шлифовал камень и пристально вглядывался в кро« шечные холмики и бороздки, по которым ходил точильный брусок.

Все дальше проникал он в мир мельчайших вещей, которых не различить глазом. Ощупью, как слепой, пробирался он в потемках Малого мира, отыскивая дорогу к металлу. В «медном доме» — в кузнице — вещий человек, кузнец, звал к себе на помощь огонь. Огонь разбивал цепи, которыми были скованы в темных недрах руды атомы — мельчайшие частички меди. И медь выходила из темницы, яркая, звонкая, сверкающая.

Словно ларец, раскрывал человек кусок руды, чтобы в Малом мире вещества найти ключ к дверям Большого мира: из руды человек добывал металл, из металла делал топор, топором строил корабль, на корабле покорял моря, овладевал Большим миром планеты.

Падали мощные столетние деревья в долине Кедра, у подножия сумрачного Ливана. Финикийские корабельщики острым медным топором обтесывали крепкие стволы.

Вырубив длинную балку и выровняв ее по шнурку, они насаживали на нее, как на хребет, ребра — доски.

Сверху они клали палубу, чтобы связать ребра. Корму вырубали в виде рыбьего хвоста, а нос — в виде птичьей головы.

Вот оно — неведомое чудище, которое понесет их в неведомый мир. Пусть оно, как рыба, не тонет в воде. Пусть оно несется по волнам быстро, как птица по небу.

Но что это за деревянный человечек, которого финикийские корабельщики заботливо прилаживают к корме ладьи? Это карлик Пуам — маленький бог молотка. Как не взять его с собой в далекое плавание? Ведь это он помог добыть руду в темных рудниках Мелуххи — Малахитового полуострова. Это он выковал топор в кузнице. Это он не жалел трудов, когда плотники строили корабль. Пусть же этот бог-карлик, вышедший из Малого мира, охраняет свое детище — корабль — на просторах Большого мира.

Идут века. Уже не пять, а четыре тысячи лет осталось до нашего времени.

Финикийские корабли бороздят Средиземное море. Они плывут все дальше и дальше, высаживая на островах и побережьях поселенцев, основывая торговые фактории и колонии.

Финикияне добираются до ворот океана и видят перед собой утесы Гибралтара. Эти утесы они называют Столбами Мелькарта.

Мелькарт — это их бог. Они верят, что он построил стены их родного города Тира. И он поставил столбы у выхода из моря в океан, чтобы никто не осмеливался идти дальше.

Мелькарт словно говорит моряку:

«Стой! Дальше ни шагу. Ты и так далеко ушел от родных стен. Остановись хоть здесь, на краю света».

Много веков моряки не отваживались нарушить этот запрет. Страшна была безбрежная даль океана, открывавшаяся за воротами Гибралтара. Но смелых купцов влекли к себе богатства неизвестных стран.

Один за другим выходили многовесельные корабли в океан.

При каждом взмахе весел гремели цепи гребцов, прикованных к скамьям. Капли пота струились по клейменым лбам, по бритому темени. У рабов были бритые головы, чтобы волосы не закрывали клейма.

С каждым взмахом весел все шире был простор. Вдоль берегов Испании и Франции, где еще жили дикари, финикийские купцы добирались до Оловянного острова — Британии, до Янтарного берега — Прибалтики.

Люди странствуют по земле. А Земля тем временем тоже идет своим путем — вокруг Солнца.

Идут века. Уже не четыре тысячи лет, а двадцать восемь веков остается до нашего времени.

В маленькой Палестине царь Соломон строит корабли и просит своего соседа и друга царя финикиян Хирама прислать ему корабельщиков, знающих море. На этих кораблях евреи и финикияне отправляются по Красному морю в далекую страну Фарсис — в Индию — и привозят оттуда для дворца и храма золото и серебро, слоновую кость, обезьян, павлинов.

Все шире раздвигают мореплаватели стены мира.

Но кормчие еще держатся берегов, они боятся выйти в открытое море.

В открытом море человек легко теряет дорогу. Ведь море и суша — два разных мира. Бывало, в ливанских лесах путник шел по собственным следам или разыскивал зарубки, сделанные топором на кедрах.

Но на воде не остается следов. Весло врезается в воду, и она снова смыкается как ни в чем не бывало.

Где-нибудь в Аравийской пустыне можно было найти кучу золы на месте старой стоянки. На пути караванов валялись черепки битой посуды, белели кости овец и верблюдов.

Камни — и те говорили, помогали находить дорогу. Черному дорожному камню молились, как божеству.

Земля сама указывала путь человеку тысячами примет, и человек шел по земле, пристально вглядываясь в нее, в очертания ее холмов и ложбин.

Но в море все волны одинаковые и все изменчивые. Тут не остается следов стоянки. Вода навеки хоронит под собой обломки кораблей и тела погибших моряков. Как тут не потерять дорогу, когда под тобой только синее море, а над тобой только синее небо?!

Смотреть вниз бесполезно. И мореплаватель догадывается, что в таких случаях надо смотреть не вниз, а вверх.

Он запрокидывает голову к небу и там среди звезд разыскивает вехи своего пути.

В полдень солнце ведет его на юг. Ночью Малая Медведица указывает ему путь на север. Недаром финикияне называют Малую Медведицу Повозкой. Это созвездие едущих, путешествующих.

Так человек овладевает своей планетой, наблюдая солнце и звезды. Он ищет ключи к миру планеты. И находит их в бесконечно большом мире звезд...

Когда-то море разделяло племена. И вот оно их соединяет.

Вместе с чашами, тканями и рабами переправляются через море чужие обычаи, чужие верования, чужое мастерство. Из Египта в Финикию, из Финикии в Грецию перебираются письмена, меняясь по дороге, превращаясь из картинок в буквы.

На каждом финикийском корабле есть грамотный человек. Он делает записи, ведет счета. Ведь дома ему придется дать подробный отчет хозяину корабля и товаров.

На финикийских галерах идут из Азии в Европу не только крепкие палестинские вина и сидонские пурпурные хитоны, но и буквы первого в мире алфавита. В европейских языках сохранились в измененном виде эти финикийские слова — галера, вино, хитон, алфавит.

Гибли народы, рушились царства, в пламени пожаров рассыпались в пепел папирусные свитки. А буквы не исчезали. Они проходили сквозь огонь, не сгорая. Самое время словно не имело над ними власти.

Не было большего богатства у человека, чем эти несколько десятков значков. Легким, но крепким мостом соединяли они народ с народом и век с веком. Если бы их не было, чья память могла бы сохранить то, что создала на протяжении веков человеческая мысль? Для того, кто владеет ими, память не имеет границ. Стоит позвать их на помощь, и они снова создают давно исчезнувший мир, мы видим то, чего уже нет, слышим слова умолкнувших уст.

От народа к народу, от поколения к поколению странствуют буквы, собирая живых и мертвых, близких и дальних в одно вечно живое человечество...

Но вернемся к финикийским морякам.

Подойдя к незнакомому берегу, моряки отправляют разведчиков. Надо узнать, какие люди живут здесь: «дикие, не знающие правды, или такие, которые почитают богов».

Часто случается, что хозяева встречают заморских гостей градом копий и стрел. Это урок для гостей. В другой раз гости действуют осторожнее. Они кладут на прибрежный песок свои товары и разводят костер. А сами отчаливают от берега и уходят в море.

Завидев дым, хозяева осторожно приближаются к берегу, берут привезенные им дары и сами оставляют дары для гостей. Так встречаются люди, словно невидимки, не видя друг Друга.

Все происходит совсем по-другому, если купцы подходят к таким берегам, где их уже хорошо знают. Они вытаскивают на песок корабль и раскладывают на корме, как на прилавке, свои товары. Корму обступают женщины. Нередко приходит и сама дочь вождя со своими подругами.

Торговля идет мирно. Но бывает и так, что в последнюю минуту, когда все распродано и корабль уже спущен на воду, коварные купцы внезапно превращаются в грабителей, а покупательницы — в товар.

Женщин хватают и несут на корабль. На крики сбегается народ, но уже поздно. Попутный ветер надувает белый парус, гребцы дружно налегают на весла.

Корабль уходит, он кажется все меньше и меньше.

Плачут и раздирают на себе одежду матери. И старые женщины утешают их: «Видно, так боги судили, чтобы даже гордой дочери вождя пришлось вкусить горечь рабства...»