Как выглядел тогда человек, или, вернее, обезьяночеловек?

В живом виде обезьяночеловек не сохранился нигде. Но не сохранились ли где-нибудь в земле его кости?

Найти эти кости — значило бы окончательно доказать, что человек происходит от обезьяны. Ведь обезьяночеловек — это древнейший человек, это промежуточное звено той цепи, которая ведет от обезьяны к современному человеку. И это звено бесследно затерялось в толщах глин и песков, в пластах речных отложений.

Рыться в земле археологи умеют. Но прежде чем начать рыть землю, надо решить, где ее рыть, где искать это пропавшее звено. Земной шар не так-то просто обшарить. Найти в земле кости древнего человека, пожалуй, еще труднее, чем отыскать в песке пропавшую иголку.

В конце прошлого века ученый Геккель высказал предположение: не найдутся ли кости обезьяночеловека — или, на языке науки, питекантропа — в Южной Азии? И он даже точно указал на карте место, где могли сохраниться кости питекантропа: Зондские острова.

Мысль Геккеля многим показалась малообоснованной. Но она не пропала даром: нашелся один человек, который так в нее уверовал, что решил бросить все свои дела и отправился на Зондские острова искать предполагаемые кости предполагаемого питекантропа.

Это был доктор Евгений Дюбуа, который читал лекции по анатомии в Амстердамском университете.

Многие его сослуживцы, профессора университета, покачивая головами, решили, что человек с нормальными умственными способностями так никогда не поступил бы. Сами-то они были люди степенные, и единственное путешествие, которое они привыкли совершать, было ежедневное путешествие с зонтиком в руках по спокойным амстердамским улицам — из дому в университет и обратно.

Чтобы осуществить свою смелую затею, Дюбуа бросил университет, поступил на военную службу и в качестве военного врача отправился из Амстердама за тридевять земель — на остров Суматра.

Прибыв на Суматру, Дюбуа сразу же с рвением принялся за поиски. По его указаниям землекопы вскопали и перерыли целые горы земли. Прошел месяц, другой, третий, но кости питекантропа не попадались.

Когда человек ищет то, что он потерял, он знает по крайней мере, что потерянная вещь где-то есть и что она при усердных поисках должна найтись. У Дюбуа дело обстояло хуже: ведь он только предполагал, но не мог утверждать с уверенностью, что кости питекантропа существуют. И все-таки он продолжал свои поиски с непоколебимым упорством. Прошел год, прошло два года, три года, а «пропавшее звено» так и не находилось.

Другой на месте Дюбуа давно отказался бы от бесплодных поисков. Должно быть, и Дюбуа одолевали иногда сомнения. Но он был не такой человек, чтобы отказаться от задуманного дела.

Не найдя питекантропа на Суматре, он решил попытать счастья на другом острове Зондского архипелага — на Яве.

И здесь ему наконец посчастливилось.

Недалеко от деревни Триниль он нашел черепную крышку, обломок нижней челюсти, несколько зубов и бедренную кость питекантропа. Позже было найдено еще несколько обломков бедер.

Вглядываясь в лицо своему предку и стараясь дорисовать воображением недостающие черты, Дюбуа увидел перед собой низкий, убегающий назад лоб и толстые надбровные дуги, под которыми прятались глаза. Это лицо было больше похоже на обезьянью морду, чем на человеческое лицо. Но, исследовав черепную крышку, Дюбуа убедился в том, что питекантроп был умнее обезьяны: объем мозга у него был гораздо больше, чем у самых близких к человеку обезьян.

Черепная крышка, зубы и несколько обломков костей — это совсем немного. И все-таки, изучая их, Дюбуа удалось многое восстановить. Рассматривая бедро и еле заметные места прикрепления мускульных сухожилий, Дюбуа пришел к заключению, что питекантроп умел уже кое-как ходить на двух ногах.

И Дюбуа легко представил себе своего предка. Вот он бредет по лесной поляне, сгорбившись, согнув в коленях ноги и опустив длинные руки. Его глаза под нависшими бровями смотрят вниз: не найдется ли чего поесть.

Это уже не обезьяна, но еще и не настоящий человек. Дюбуа решил дать имя своему найденышу и окрестил его: «Питекантроп прямоходящий». Ведь по сравнению с обезьяной он, конечно, ходил прямо.

Казалось бы, цель была достигнута: питекантроп был найден. Но тут-то и начались для Дюбуа самые тяжелые дни и годы. Легче было прокопать толщи земли, чем пробить толщи человеческих предубеждений.

Открытие Дюбуа было встречено градом возражений со стороны всех тех, кто упорно не хотел признавать происхождение человека от обезьяны. Археологи в рясах и археологи в сюртуках принялись доказывать, что череп, найденный Дюбуа, принадлежит обезьяне гиббону, а бедро — современному человеку. Превратив таким образом обезьяночеловека в арифметическую сумму обезьяны и человека, противники Дюбуа на этом не успокоились. Они взяли под сомнение самую древность находки Дюбуа и стали доказывать, что найденные им кости пролежали в земле не сотни тысяч лет, а какие-нибудь годы. Одним словом, было сделано все, для того чтобы снова похоронить питекантропа, закопать его обратно в землю и предать забвению.

Дюбуа мужественно защищался. Его поддерживали все те, кто понимал важность его открытия для науки.

Отвечая противникам, Дюбуа заявил, что череп питекантропа не мог принадлежать гиббону: у гиббона нет лобных пазух, а у питекантропа они есть.

Годы шли, а питекантроп все еще оставался под сомнением.

И вдруг ученым удалось отыскать нового обезьяночеловека, очень похожего на питекантропа.

В начале двадцатого века один ученый, бродя по улицам Бейпина, зашел в аптеку — посмотреть на китайские лекарства.

Там на прилавке были разложены самые странные вещи: целебный корень женьшень, похожий на человеческую фигуру, кости и зубы животных, всевозможные амулеты.

Среди костей ученый нашел зуб, который нельзя было назвать звериным, но который в то же время заметно отличался от зубов теперешнего человека.

Ученый купил этот зуб и отправил его в один из европейских музеев. Там эту находку занесли в каталог под осторожным названием «Китайский зуб».

Прошло два с лишним десятка лет, и совершенно неожиданно поблизости от Бейпина, в пещере Чжоу-Коу-Тянь, удалось отыскать еще два таких зуба, а потом и их владельца, которого ученые назвали синантропом

Собственно, нашли его не целиком, а в виде собрания самых разнородных костей. Тут было полсотни зубов, три черепа, одиннадцать челюстей, кусок бедра, позвонок, ключица, запястье, кусок ступни.

Это не значит, конечно, что у обитателя пещеры были три головы и одна нога.

Дело объясняется проще. В пещере жил не один синантроп, а целая стая. За сотни тысяч лет многие кости где-то затерялись, быть может их растащили дикие звери. Но и тех костей, которые остались, достаточно для того, чтобы представить себе, как выглядели обитатели пещеры: ученому дай только палец, и он вытащит человека целиком.

Как же выглядел наш герой в ту отдаленную пору своей жизни?

Надо сказать, что он тогда совсем не отличался красотой.

Встретившись с ним, вы, вероятно, отшатнулись бы от него в ужасе — настолько этот человек с вытянутым вперед лицом и длинными косматыми руками был еще похож на обезьяну. Но, предположив на минуту, что это обезьяна, вы сразу же отказались бы от своего предположения разве у обезьяны бывает такая прямая человеческая походка, разве обезьянья морда может в такой степени походить на человеческое лицо?

И ваши сомнения окончательно рассеялись бы, если бы вы попробовали потихоньку пойти за синантропом до самой его пещеры.

Вот он бредет вдоль берега реки, неуклюже ковыляя на своих кривых ногах. Вдруг он садится на песок. Его внимание привлек большой камень. Он берет камень, осматривает его, бьет им о другой камень. Потом, поднявшись, отправляется дальше, унося с собой находку.

Следуя за ним, вы взбираетесь на высокий берег. Там, у входа в пещеру, собрались все ее обитатели. Они сгрудились в кучу. Бородатый, косматый старик каменным орудием вспарывает тушу антилопы. Рядом с ним женщины рвут мясо руками. Дети выпрашивают себе куски. И на всю эту сцену бросает отсвет огонь костра, который горит в глубине пещеры.

Тут уж всякие сомнения у вас исчезают: разве обезьяна могла бы развести костер и сделать каменное орудие?

Но читатель вправе спросить: откуда же известно, что синантроп умел изготовлять орудия и знал употребление огня?

На этот вопрос отвечает нам сама пещера Чжоу-Коу-Тянь. При раскопках в ней нашли не только кости, но и многое другое: толстый слой золы, смешанной с землей, и кучу грубых каменных орудий.

Орудий нашли больше двух тысяч, а толщина зольного слоя оказалась равной семи метрам.

Видно, синантропы жили в пещере очень долго и поддерживали огонь в течение многих лет.

По всей вероятности, они еще не добывали огонь, а собирали его, так же как они собирали съедобные коренья для еды и камень для орудий.

Огонь можно было найти где-нибудь на лесном пожарище. Подобрав тлеющую головешку, синантроп бережно уносил ее домой. И там, в пещере, защищенной от дождя и ветра, он хранил и берег огонь, как величайшую драгоценность.

На северных склонах холмов вечнозеленые пальмы, магнолии, лавры уступили место дубам и липам.

До сих пор в прибрежных отложениях находят отпечатки древних дубовых и липовых листьев, которые когда-то были снесены в реки дождевыми потоками.

Прячась от холодного ветра, уходили в ложбины и на южные склоны смоковницы и кусты винограда. Все дальше к югу отступала граница тропических лесов. А вместе с этими лесами отступали к югу и их обитатели: ушел древний слон, все реже стал встречаться саблезубый тигр-махайрод.

Там, где когда-то были сплошные заросли, деревья расступались, образуя светлые поляны, на которых паслись гигантские олени и носороги. Из обезьян одни ушли, другие вымерли.

В лесу все меньше оставалось винограда, труднее стало разыскивать смоковницу или фиговое дерево. Путешествовать по лесу тоже стало нелегким делом. Лес поредел; от одной группы деревьев до другой надо было перебегать по земле. А по земле древесному жителю не так-то просто передвигаться. Того и гляди, угодишь в зубы какому-нибудь более проворному зверю-хищнику.

И все-гаки делать было нечего. Голод гнал нашего предка с дерева.

Все чаще и чаще приходилось ему спускаться на землю и бродить в поисках еды.

Но что это значит для живого существа — выйти из привычной ему клетки, из лесного мира, к которому он приспособился?

Это значит нарушить лесные правила, порвать цепи, которые приковывают зверя к его месту в природе.

Конечно, звери и птицы меняются. Ничто в мире не остается неизменным. Но не так-то легко и просто им измениться. Прошли миллионы лет, прежде чем лесной зверек с когтистыми лапами превратился в лошадь. Каждый детеныш очень мало отличается от родителей. Нужны тысячи поколений, чтобы могла образоваться новая порода, не похожая на прежнюю.

Ну, а наш предок?

Если бы наш предок не успел изменить все свои навыки и привычки, он вынужден был бы уйти на юг вместе с обезьянами. Но от обезьян он к этому времени уже отличался тем, что умел добывать еду с помощью клыков и когтей, сделанных из камня и дерева. В случае нужды он мог обойтись и без сочных южных плодов, которых все меньше оставалось в лесах. То, что леса поредели, ему было не страшно. Ведь он уже научился ходить по земле и не боялся открытых безлесных пространств. А если навстречу попадался враг, вся стая древних людей принималась обороняться с помощью камней и палок.

Суровые времена, которые настали, не погубили нашего обезьяноподобного предка и не заставили его отступить вместе с отступавшими южными лесами, а только ускорили его превращение в человека.

А что стало с нашими родичами — обезьянами?

Отступив вместе с южными лесами, они так и остались лесными жителями. А не отступить они не могли. Ведь по своему развитию они отстали от наших предков, не дошли до употребления орудий. Самые ловкие из них, продолжая жить в верхнем этаже леса, еще лучше научились карабкаться по деревьям, цепляться за ветки.

Другая судьба была у тех обезьян, которые были менее ловки и не могли так хорошо приспособиться к жизни на дереве. Из них выжили только самые большие, самые сильные. Но чем тяжелее и больше было животное, тем труднее было ему жить на дереве. Волей-неволей этим громадным обезьянам пришлось спуститься с дерева на землю. Гориллы, например, и сейчас живут в первом этаже леса. И обороняются они на земле от врагов не камнями и не палками, а громадными клыками, которыми вооружены их мощные челюсти. Так разошлись пути человека и его родичей.

Но та же самая рука, которая могла схватить орех, могла схватить и камень или палку. А камень в руке или палка — это та же рука, но только ставшая длиннее и сильнее.

Камнем можно было разбить орех с твердой скорлупой, которую не могли раскусить зубы. Палкой можно было выкопать из земли съедобный корень.

И вот человек все чаще и чаще стал добывать еду новым способом. "Роясь в земле, он выкапывал палкой клубни и коренья Долбя и кроша камнем старые пни, он добывал из них личинки насекомых. Но для того чтобы руками можно было работать, надо было освободить их от другого занятия — от ходьбы. Чем больше были заняты руки, тем чаще приходилось ногам самим справляться с ходьбой.

Так рука заставила ноги ходить, а ноги освободили руки для работы.

На земле появилось новое, не виданное ранее существо, которое передвигалось на задних лапах и работало передними.

С виду это существо было еще очень похоже на зверя. Но если бы вы могли посмотреть, как оно орудовало палкой или камнем, вы бы сразу сказали: это такое животное, которое, пожалуй, можно уже назвать древнейшим человеком. Ведь в самом деле только человек умеет пользоваться орудиями. У животных орудий нет.

Когда тушканчик или крот роют землю, они делают это не лопатой, а собственными лапами. Когда мышь режет и точит дерево, она режет его не ножом, а зубами. А дятел, когда он долбит кору, долбит ее не долотом, а клювом.

У нашего предка не было ни клюва-долота, ни лапы-лопаты, ни резцов, острых, как нож.

Но у него было то, что лучше всяких резцов и клыков. У него была рука, а рукой можно было подобрать с земли и резцы из камня, и когти из дерева.

Для того чтобы древесное животное могло порвать цепь, которая приковывала его к лесу, ему надо было прежде всего спуститься с дерева и научиться ходить по земле.

Научиться ходить нелегко человеку даже в наше время. Каждый, кто бывал в яслях, знает, что там есть особая группа ребят: ползунки. Ползунки — это такие дети, которые уже не хотят оставаться на месте, но еще не умеют ходить. Проходит не один месяц, пока ползунок превращается наконец в ходунка. Шутка ли, ходить по земле, не опираясь на нее руками и не хватаясь за окружающие предметы! Это гораздо труднее, чем научиться ездить на велосипеде.

Но если ребенку нужны месяцы для того, чтобы научиться ходить, то нашему предку для этого понадобились не месяцы, а тысячелетия.

Правда, еще в те времена, когда наш предок жил на деревьях, ему случалось ненадолго спускаться на землю. Возможно, что при этом он не всегда опирался руками о землю, а пробегал два-три шага на задних лапах, как это делает иногда шимпанзе.

Но одно дело два-три шага, а другое дело — пятьдесят или сто.

Об этом мечтал когда-то знаменитый дрессировщик В. Л. Дуров. Он немало потрудился над воспитанием своего любимца Мимуса. Мимус оказался понятливым учеником: он научился пользоваться ложкой, подвязывать салфетку, сидеть на стуле, есть суп, не проливая на скатерть, и даже кататься с горы на санках.

И все-таки человека из него не вышло.

Да это и понятно. Ведь пути человека и шимпанзе разошлись давным-давно. Предки человека спустились с деревьев на землю, стали ходить на двух ногах и работать руками. А предки шимпанзе остались жить на деревьях и еще больше приспособились к такой жизни.

Оттого-то и устроен шимпанзе совсем не так, как человек. У него и руки не такие, и ноги не такие, и мозг не такой, и язык не такой.

Посмотрите на руку шимпанзе. Рука у него устроена совсем не так, как у человека. Большой палец у шимпанзе меньше мизинца и не отставлен так далеко в сторону, как у нас. А ведь большой палец — это самый нужный из пальцев, самый главный в той бригаде из пяти рабочих, которая называется рукой. Он может работать в паре с каждым из остальных четырех и со всеми вместе. Потому-то наша рука и владеет так ловко самыми разнообразными орудиями.

Когда шимпанзе хочет сорвать с ветки плод, он нередко держится руками за ветку, а хватает ногой. При ходьбе по земле он опирается на согнутые пальцы рук. Значит, он очень часто ногами пользуется, как руками, а руками, как ногами.

Но, кроме устройства ног и рук, есть еще одна очень важная вещь, о которой забывают дрессировщики, пытающиеся превратить шимпанзе в человека. Они забывают, что мозг у шимпанзе гораздо меньше по объему и не так сложно устроен, как мозг человека.

Иван Петрович Павлов, который много лет изучал работу человеческого мозга, с большим интересом наблюдал, как ведут себя Роза и Рафаэль. Нам рассказывали, что он иногда подолгу оставался в обезьяннике, изучая их поведение. А поведение у них было самое бестолковое, беспорядочное. Не успев взяться за одно дело, они принимались за другое.

Вот Рафаэль с серьезным видом строит свою пирамиду. И вдруг, заметив мяч, он бросает кубики и начинает хлопать по мячу длинной волосатой рукой. Через мгновенье и мяч забыт: внимание Рафаэля уже поглощено мухой, которая ползет по полу.

Как-то раз, глядя на беспорядочную суетню шимпанзе, Иван Петрович проговорил, очевидно думая вслух:

— Хаос, хаос!

В хаотических движениях обезьян ясно отражалась и хаотическая работа их мозга, совсем не похожая на упорядоченную и сосредоточенную работу мозга человека. И все-таки обезьяна достаточно понятлива и достаточно хорошо приспособлена к жизни в лесу, в том мирке, с которым она связана множеством невидимых цепей.

Однажды на квартиру к Розе и Рафаэлю явился кинорежиссер, для того чтобы их заснять. По сценарию, составленному им, обезьян надо было выпустить ненадолго на волю. И вот, как только обезьяны оказались на воле, они немедленно вскарабкались на ближайшее дерево и принялись в восторге раскачиваться, ухватившись руками за ветку. На дереве они почувствовали себя больше дома, чем в своей уютной квартире.

У себя в Африке шимпанзе живет в верхнем этаже леса. На ветках дерева он устраивает себе гнездо. На дерево он взбирается, чтобы спастись от врага. На дереве он находит себе еду — плоды и орехи.

Он так приспособился к дереву, что путешествует по отвесному стволу гораздо лучше, чем по ровной земле. Там, где нет леса, вы не найдете и шимпанзе.

Как-то один ученый отправился в Африку, в Камерун, чтобы понаблюдать, как шимпанзе живет у себя на родине.

Поймав десяток шимпанзе, ученый поселил их около своей фермы в лесу, чтобы они чувствовали себя как дома. А для того чтобы они не убежали, он устроил для них невидимую клетку. Эта клетка была сделана с помощью только двух инструментов-— топора и пилы.

По распоряжению ученого, лесорубы вырубили все деревья вокруг небольшого участка леса, так что участок оказался лесным островком среди открытого поля. И вот на этом-то островке ученый и поселил своих обезьян.

Расчет ученого был верен: обезьяна — лесное животное. Значит, по доброй воле она из лесу не уйдет. Поселиться на открытом месте обезьяне так же невозможно, как невозможно белому медведю поселиться в пустыне.

Но если шимпанзе не может выйти из лесу, то как же смог выйти оттуда его родственник — человек?

Обыкновенно люди встречают своих бедных лесных родственников не очень гостеприимно: сажают их сразу же за решетку. Но на этот раз гостей из лесов Африки ждал самый радушный прием. В их распоряжение предоставили целую квартиру: спальню, столовую, ванную, комнату для игр и занятий. В спальне поставили удобные кровати, а около кроватей — ночные столики. В столовой накрыли белой скатертью стол и наполнили провизией полки в буфете.

Ничто в этой уютной квартире не напоминало о том, что ее обитатели не люди, а обезьяны. За обедом на стол ставили тарелки и клали ложки. На ночь стелили постели в спальне и тщательно взбивали подушки. Правда, иной раз гости принимались вести себя совсем не так, как надо: за столом, отложив ложки в сторону, начинали попросту сосать компот из тарелки, а перед сном, вместо того чтобы положить голову на подушку, клали подушку на голову.

И все-таки Роза и Рафаэль вели себя если не так, как люди, то почти как люди.

Роза, например, не хуже любой хозяйки справлялась со связкой ключей от буфета. Ключи эти находились обычно в кармане у сторожа. Подкравшись к сторожу сзади, Роза незаметно запускала руку к нему в карман. Еще мгновение — и она уже в столовой около буфета. Взобравшись на стул, она осторожно всовывает ключ в замочную скважину. За стеклянными дверцами буфета соблазнительно желтеют в вазе абрикосы, прикрытые кистями винограда. Поворот ключа — и кисть винограда уже в руках у Розы.

А Рафаэль! Посмотрели бы вы на него во время занятий! Учебными пособиями ему служили ведерко с абрикосами и кубики разной величины. Эти кубики были во много раз-больше тех, которыми играют дети. Самый большой из них был высотой с табуретку, а самый маленький — не ниже скамеечки для ног. Ведерко с абрикосами подвешивалось высоко над полом, и задача заключалась в том, чтобы абрикосы достать и съесть.

На первых порах Рафаэлю никак не удавалось решить эту трудную задачу.

У себя дома, в лесу, ему часто приходилось карабкаться на деревья, для того чтобы срывать плоды. Но тут плоды висели не на ветке, а в воздухе. Кроме кубиков, здесь не было ничего такого, на что можно было влезть. Но, даже взобравшись на самый большой кубик, нельзя было дотянуться до абрикосов.

Вертя кубики так и сяк, Рафаэль нечаянно сделал открытие: если кубик поставить на кубик, то до абрикосов будет уже не так далеко. Понемногу Рафаэль дошел до пирамиды из трех, из четырех, из пяти кубиков. Это было для него нелегким делом. Ведь кубики надо было ставить не как попало, а в определенном порядке: сначала большие, потом поменьше, потом самые маленькие.

Сколько раз случалось, что по ошибке Рафаэль пытался громоздить большие кубики на маленькие. Из-за этого все сооружение начинало угрожающе раскачиваться.

Казалось, еще мгновение — и пирамида обрушится вместе с Рафаэлем. Но до этого дело не доходило: ведь Рафаэль был ловок, как всякая обезьяна.

И наконец задача была решена. Рафаэль поставил все семь кубиков в порядке их величины, как будто прочел написанные на них номера.

Дотянувшись до ведерка, он тут же, на верхушке качающейся пирамиды, принялся с большим удовольствием есть честно заработанные абрикосы.

Какое другое животное могло бы вести себя так по-человечески? Можно ли представить себе собаку за постройкой пирамиды из кубиков? А ведь собака понятливое животное.

Тех, кто наблюдал, как работает Рафаэль, это сходство с человеком просто поражало. Вот он взял кубик, положил его на плечо и, поддерживая рукой, понес к пирамиде. Но кубик не подошел. Поставив его на землю, Рафаэль усаживается на кубик как будто в раздумье. Отдохнув, он опять принимается за дело — исправляет сделанную ошибку.

Просмотрев несколько страниц, читатель узнавал, в каких нарядах щеголяла бабушка героя, когда еще была молода, и какой сон видела его матушка в ночь накануне свадьбы. Затем следовал подробный рассказ о первых зубах героя, о первых словах, которые он сказал, о первых его шагах и первых шалостях. Примерно через десять глав герой поступал в школу, к концу второго тома влюблялся, в третьем томе, преодолев все препятствия, вступал в брак, и роман заканчивался эпилогом, в котором герой и его супруга, уже убеленные сединами, любуются первыми, неуверенными шагами своего краснощекого внука.

В этой книге мы тоже хотим рассказать о жизни и приключениях человека. Следуя примеру почтенных романистов старого времени, мы хотим рассказать и об отдаленных предках нашего героя, и о его ближайших родственниках, о том, где он появился на свет, о том, как он учился ходить, говорить, думать, о его жизненной борьбе, о его горестях и радостях, победах и поражениях. И тут, надо сознаться, мы с самого же начала наталкиваемся на большие трудности.

Как описать «бабушку» героя, ту самую бабушку-обезьяну, от которой мы ведем свой род, когда ее давно уже нет на свете? Портрета ее у нас не сохранилось, потому что, как известно, обезьяны рисовать не умеют. Та встреча с предками, о которой шла речь в предыдущей главе, могла бы произойти только в музее. Но даже в музее было бы нелегко увидеть нашу бабушку целиком, потому что от нее осталось всего только несколько косточек да две пригоршни зубов, найденных в разных местах Африки, Азии и Европы.

Лучше обстоит дело с другими родственниками нашего героя — с его «двоюродными братьями» и «сестрами».

В то время как человек давно уже вышел из тропических лесов и стал на ноги во всех смыслах этого слова, его ближайшие родичи — гориллы, шимпанзе, гиббоны и орангутанги — так и остались дикими лесными жителями. Человек не всегда любит вспоминать о своих бедных родственниках. Он даже пытается иной раз с негодованием отрицать свое родство с ними. Есть люди, которые считают клеветой всякий намек на то обстоятельство, что у человека и у шимпанзе одна и та же бабушка.

Не так давно в Америке дело дошло даже до суда. Судили школьного учителя за то, что он осмелился сообщить детям о родстве человека с обезьяной. В зале суда собралось много народу. Некоторые почтенные граждане явились с повязками на рукаве. На повязке было написано:

«МЫ НЕ ОБЕЗЬЯНЫ И НЕ ДАДИМ ПРЕВРАТИТЬ СЕБЯ В ОБЕЗЬЯН!»

Бедный школьный учитель, который и не собирался превращать этих ослов в обезьян, был ошеломлен градом посыпавшихся на него обвинений. Отвечая на грозные вопросы судьи, он, должно быть, думал: «А не сошел ли судья с ума? Ведь этак можно осудить и за таблицу умножения!»

Судебное заседание велось по всем правилам судопроизводства. Допрашивались свидетели, подсудимому было предоставлено последнее слово. И наконец судья огласил приговор:

«1. Считать, что человек и обезьяна в родстве не состоят.

2. Школьного учителя оштрафовать на сто долларов».

Так американский судья отменил целую науку о происхождении человека, созданную Дарвином и другими мыслителями и исследователями.

Но истина — упрямая вещь, ее нельзя отменить судебным постановлением.

Если бы на заседание суда были приглашены ученые, они сотнями фактов доказали бы, что школьный учитель прав и что не всякий судья может быть судьей, когда дело касается науки. Мы могли бы заполнить всю нашу книгу доказательствами родства человека и обезьяны. Но даже и без длинных ученых рассуждений фамильное сходство человека с обезьяной бросается в глаза каждому, кто провел хоть час в обществе шимпанзе и орангутангов.