Но представьте себе, что собирание грибов или ягод было бы вашим главным занятием. Всегда ли вы были бы сыты? Когда собираешь грибы, бывает, что приносишь домой целое лукошко грибов да еще полную до краев шапку в придачу, а бывает и так, что возвращаешься после целого дня ходьбы по лесу с одной только сыроежкой на дне корзинки.

Одна наша десятилетняя приятельница всегда хвасталась, когда отправлялась в лес:

— Пойду — сто боровиков найду!

А возвращалась домой сплошь да рядом с пустыми руками. Если бы у нее не было дома другой еды, только и оставалось бы ей ложиться да помирать.

Человеку-собирателю прежних времен приходилось хуже. И если он не умирал с голоду, так только потому, что не брезговал никакой едой и целые дни ее разыскивал. Хоть он и стал сильнее и свободнее, чем его предки, жившие на деревьях, он все-таки был еще достаточно жалким, полуголодным существом.

А тут еще надвигалось на землю страшное бедствие.

Ну, а как добывают время?

Об этом мало кто знает.

А между тем человек научился добывать время уже очень давно. Когда человек начал делать орудия, в его жизни появилось новое занятие, настоящее человеческое занятие — труд. Но труд требовал времени. Чтобы сделать каменное орудие, надо было сначала найти подходящий камень. Ведь не всякий камень годился в дело.

Лучше всего подходил для изготовления орудий твердый, плотный кремень. Но такой кремень не валялся везде под ногами, надо было его разыскивать. Немало часов уходило у человека на поиски, и случалось, что эти поиски ничего не давали. Тогда человеку приходилось брать для работы менее плотный кремень или даже довольствоваться таким мягким материалом, как песчаник и известняк.

Но вот подходящий камень найден. Чтобы придать ему нужную форму, надо было подровнять и обтесать его другим камнем — отбойником. А это опять-таки требовало времени. Пальцы у человека были еще не такие ловкие и подвижные, как сейчас,— они только учились работать. И, должно быть, на изготовление грубого каменного рубила уходило много времени.

Но откуда было взять время?

У первобытного человека свободного времени было очень мало,— пожалуй, меньше, чем у самого делового человека наших дней. С утра до вечера он бродил по лесам и лесным полянам, собирая еду, отправляя в рот себе и своим детенышам все, что только можно было съесть. Собирание еды и еда — вот на что уходило все время, свободное от сна. Да ведь и еда была такая, что ее нужно было очень много.

Сколько надо съесть, если обед состоит из ягод, орехов, улиток, мышей, древесных побегов, съедобных кореньев, личинок и тому подобной мелочи!

Человеческие стада паслись в лесу, как сейчас пасется стадо оленей, которые только и делают, что щиплют мох н жуют. Но если весь день искать еду и жевать, то когда же работать?

И тут оказалось, что у работы есть чудесное свойство: она не только отнимает время, она и дает его.

В самом деле, если вы за четыре часа успели сделать то, на что другому нужно восемь, значит вы добыли четыре часа времени. Если вы придумали орудие, которое вдвое ускоряет труд, значит вам удалось добыть, освободить половину того времени, которое уходило на этот труд раньше.

Этот способ добывать время нашел еще древний человек.

Чтобы обтесать камень, нужно было затратить много часов. Но зато потом этим острым камнем легче было выцарапать из-под коры личинку.

Чтобы обстругать камнем палку, тоже надо было потрудиться немало, но зато этой палкой легче было потом выкопать из земли съедобный корень или убить зверька, промелькнувшего в траве.

А от этого собирание еды шло быстрее, и, значит, у человека оставалось больше времени для работы. В часы, свободные от поисков еды, человек мастерил свои орудия, делал их все лучше и острее. Но каждое новое орудие опять-таки давало больше еды, а значит, и больше времени.

Особенно много времени могла бы дать человеку охота. Ведь мясом можно за полчаса наесться на целый день. Но на первых порах мясо людям приходилось есть редко. Палкой или камнем трудно убить большого зверя, а от какой-нибудь лесной мыши мало было прибыли.

Человек еще не был настоящим, заправским охотником.

«Иван Иванович Иванов родился в городе Тамбове 23 ноября 1897 года».

То же самое выражают иногда и более высоким слогом:

«Стоял дождливый ноябрь 1897 года, когда в маленьком домике на окраине Тамбова родился Иван Иванович Иванов, которому впоследствии суждено было прославить свое имя и свой родной город».

Мы в нашей повести добрались уже до третьей главы, а все еще не сказали, где и когда родился наш герой. Надо сознаться, что мы даже толком не назвали его имени. В одном месте мы именуем его «обезьяночеловеком», в другом «древним человеком», в третьем еще более неопределенно — «нашим лесным предком».

Попробуем сказать несколько слов в свое оправдание.

Начнем с имени героя.

При всем своем желании мы не могли назвать имени героя, потому что имен у него великое множество.

Перелистайте любой биографический очерк. Вы увидите, что от первой страницы до последней у героя одно и то же имя. Герой растет, из ребенка делается взрослым, у него появляются усы и борода, но имя его обычно не меняется. Если при рождении его назвали Иваном, то он так и остается Иваном до конца своих дней.

С нашим героем дело обстоит сложнее.

Он так меняется от главы к главе, что нам волей-неволей приходится менять и его имя.

Если взять самого древнего человека, который еще очень похож на обезьяну, то его называют и питекантропом, и синантропом, и гейдельбергским человеком.

От гейдельбергского человека осталась одна только челюсть, которую нашли в Германии, около города Гейдельберга.

Судя по этой челюсти, можно все же сказать, что обладателю ее имя человека дано по праву, зубы у него не звериные, а человеческие, и клыки не торчат над остальными зубами, как у обезьяны.

И все-таки гейдельбержец — это еще не настоящий человек. Это ясно видно по его убегающему назад обезьяньему подбородку.

Питекантроп, синантроп, гейдельбергский человек!

Целых три имени, которыми обозначают один и тот же возраст нашего героя, одну и ту же ступень его развития.

Но герой наш не оставался неизменным. Он становился все больше и больше похож на теперешнего человека. Так же как ребенок превращается в подростка, а подросток в юношу, так вслед за древнейшим человеком шел неандертальский человек, за неандертальским — кроманьонский.

Сколько имен у одного героя!

Но не будем забегать вперед. В этой главе нашего героя зовут «питекантроп — синантроп — гейдельбергский человек».

Это он бродит по берегу реки, разыскивая материал для орудий. Это он, обтесывая камень камнем, изготовляет неуклюжие, грубые рубила, которые находят сейчас в древних речных отложениях.

Как видите, читатель, назвать имя героя было нам не так-то легко.

Еще труднее назвать год его рождения.

Мы не можем сказать — наш герой родился в таком-то году. Ведь человек стал человеком не в один год. Сотни тысяч лет нужны были для того, чтобы человек научился ходить, научился изготовлять орудия На вопрос, сколько человеку лет, можно ответить только очень приблизительно: около миллиона.

Труднее всего определить место рождения нашего героя.

Чтобы это сделать, мы попробовали выяснить, где жила бабушка героя, та самая ископаемая бабушка-обезьяна, от которой произошли и человек, и шимпанзе, и горилла Эту обезьяну ученые называют дриопитеком. Когда мы стали разыскивать адрес дриопитека, то оказалось, что дриопитеков было много. Одни следы привели нас в Среднюю Европу, другие — в Восточную Африку, третьи — в Южную Азию

Посоветовались мы со знающими людьми, и они сказали нам, что за последние годы много интересных находок бьпо сделано в Южной Африке Там нашли кости таких обезьян, которые уже умели ходить на задних ногах и жили не в лесу, а на открытом месте.

А тут еще мы вспомнили, что кости питекантропа и синантропа были обнаружены в Азии, а гейдельбергская челюсть — в Европе. Вот и попробуйте после этого сказать, где же родина человека! Тут не то что страну, но и материк трудно определить.

Стали мы раздумывать: а не посмотреть ли нам, где обнаружены древнейшие орудия человека? Ведь человек тогда только и стал человеком, когда стал изготовлять орудия. Может быть, орудия помогут нам решить, где впервые появился человек.

Взяли мы карту мира и отметили на ней все места, 1де были найдены древнейшие орудия — рубила На карте получилось множество точек Больше всего этих точек было в Европе, но кое-где попадались они в Африке и в Азии.

Из этого можно было сделать только один вывод: человек появился в Старом Свете, и притом не в одном месте, а в разных местах.

Да так оно, вероятно, и было Ведь нельзя же предположить, что человеческий род произошел только от одной обезьяньей пары — от «обезьяны Адама» и «обезьяны Евы». Превращение обезьяны в человека происходило не в одном обезьяньем стаде, не в одном месте, а во многих местах — везде, где жили такие обезьяны, которые приспособились к тому, чтобы ходить на двух ногах и работать руками. И как только они принялись работать, начала действовать новая преобразующая сила, которая превратила их в людей,— сила труда.

Такие готовые, «самородные» остроконечники попадались иногда там, где перед этим работал какой-нибудь шальной речной водоворот, который бил и обтесывал камни, гремя грудой камней, как громадной погремушкой. Ясно, что мастер-водоворот мало заботился о том, выйдет ли какой-нибудь толк из его «работы». Поэтому среди сотен камней, обработанных природой, было очень мало таких, которые могли пригодиться человеку.

И вот человек начинает сам делать из камня то, что ему надо,— начинает делать орудия.

Произошло то, что потом не раз повторялось в истории человечества: естественное, самородное человек заменил искусственным. В одном из уголков великой мастерской природы человек устроил свою собственную мастерскую, для того чтобы создавать новые вещи, которых в природе нет.

Так было с каменными орудиями, так было потом — через тысячи лет—и с металлом: вместо того чтобы пользоваться самородками металла, которые не так-то легко было найти, человек начал выплавлять металлы из руд. И каждый раз, когда человек переходил от найденного к созданному его собственными руками, он делал новый шаг к свободе, к независимости от суровой власти природы.

Сначала человек еще не умел сам создавать материал для своих орудий. Он начал с того, что научился придавать новую форму тому материалу, который находил в природе готовым.

Взяв в руку камень, он обтесывал его ударами другого камня.

Получалось массивное орудие с острым концом, которое археологи называют «ударником», или «рубилом». Осколки тоже шли в дело: ими резали, скоблили, кололи.

Самые древние орудия, которые находят глубоко в земле, еще так похожи на камни, обработанные природой, что часто бывает трудно сказать, кто же тут мастер: человек, или река, или просто жара и холод, которые в союзе с водой тоже дробят и раскалывают камни.

Но найдены и другие орудия, насчет которых уже не может быть никаких сомнений. На древних речных отмелях и прибрежьях, которые теперь погребены под толстым слоем глин и песков, удалось при раскопках отыскать целые мастерские древнего человека: тут и готовые рубила и осколки, которые служили заготовками.

У нас рубила найдены на юге страны — на береговых террасах в окрестностях Сухуми и в пещере Киик-Коба, в Крыму.

Если взять кремневую заготовку рубила и рассмотреть, можно ясно увидеть, по какому месту человек ударил, чтобы отколоть осколок, и как он его подравнивал.

Таких заготовок природе не сделать. Их мог сделать только человек.

Да это и понятно: в природе все делается без преднамеренной цели, без плана. Речной водоворот бьет камни как попало, без всякого смысла. Человек делает то же самое, но сознательно, с целью. Так впервые появляются в мире цель и план. Человек начинает понемногу исправлять, переделывать природу, исправляя созданный природой камень.

А это подняло человека еще на одну ступень выше над другими животными, дало ему еще больше свободы: ведь он уже не зависел от того, припасла ли для него природа подходящий камень.

Он мог теперь сам сделать для себя орудие.

Новое орудие он не мог бы изобрести, переделать старое — тоже. Для того чтобы у него появилась лопата, нужно было бы, чтобы он так и родился с рукой в виде лопаты. Предположение это, конечно, совершенно невероятное. Но допустим все-таки, что такой урод родился. Он, наверное, оказался бы прекрасным землекопом. Но передать свое искусство другому он был бы не в состоянии, как не может человек с хорошим зрением одолжить другому свои глаза.

Свою руку-лопату человек должен был бы всегда носить при себе, и для какой-нибудь другой работы она уж, конечно, не годилась бы. А когда человеку пришел бы конец, пришел бы конец и лопате. Ее должны были бы похоронить вместе с ним. Этот прирожденный землекоп мог бы передать свою лопату потомству только в том случае, если бы кто-нибудь из его внуков или правнуков ее унаследовал.

Впрочем, и этого еще мало. Живое орудие может тогда только сохраниться и удержаться в роду, когда оно полезно животному, а не вредно.

Если бы люди жили, как кроты, в земле, им, конечно, нужны были бы лапы-лопаты.

Но для существа, живущего на поверхности земли, такая лапа была бы излишней роскошью.

Вот как много нужно условий, чтобы создалось новое орудие — живое, естественное, а не искусственное. Но человек, на наше счастье, пошел другим путем. Он не ждал, пока у него разовьется лопата вместо руки. Он сделал себе ее сам, и не только лопату, но и нож, и топор, и еще много других орудий.

К двадцати пальцам и тридцати двум зубам, которые человек получил от своих предков, он добавил еще тысячи самых разнообразных — длинных и коротких, толстых и тонких, острых и тупых, колющих, режущих, бьющих — пальцев, резцов, клыков, когтей, кулаков.

И это дало ему такую быстроту в состязании с другими животными, что угнаться за ним стало совершенно невозможно.

А самые обыкновенные рыжие лесные муравьи! Стоит копнуть муравейник палкой, чтобы увидеть, какое это хитрое многоэтажное сооружение — подлинный небоскреб из хвои.

Так вот спрашивается: не смогут ли когда-нибудь муравьи или бобры догнать человека, если только человек не будет разрушать их построек? И не может ли так случиться, что, скажем, через миллион лет муравьи будут читать свои муравьиные газеты, работать на муравьиных заводах, летать на муравьиных самолетах и слушать по радио выступления муравьев? Конечно, этого никогда не будет. Ведь между человеком и муравьем есть одно очень важное различие.

В чем это различие?

Может быть, в том, что человек больше муравья?

Нет.

Может быть, в том, что у муравья шесть ног, а у человека только две?

Нет, мы говорим совсем о другом различии.

Как работает человек? Он работает не голыми руками и не зубами, а топором, лопатой, молотком. А в муравейнике, сколько ни ищи, не найдешь ни топора, ни лопаты.

Когда муравью нужно что-нибудь перерезать, он орудует живыми ножницами, которыми снабжена его голова. Когда ему нужно вырыть канаву, он пускает в ход четыре живые лопаты, которые у него всегда при себе,— четыре ноги. Двумя передними он роет землю, двумя задними отбрасывает ее назад, а две средние служат ему опорой.

Даже посуда и та у муравья живая. Есть такая порода муравьев, у которых можно найти в муравейнике целые погреба, наполненные живыми бочками. В темном и низком подземелье висят тесными рядами под потолком совершенно одинаковые бочки. Они неподвижны. Но вот в подземелье вползает муравей. Несколько ударов усиками по бочке — и вдруг бочка оживает, начинает шевелиться.

Оказывается, у нее есть и голова, и грудь, и ноги, а сама бочка — огромное вздувшееся брюшко муравья, который висит, уцепившись за перекладины потолка. Открываются челюсти, изо рта выступает капелька меда. Муравей-рабочий, который пришел подкрепиться, слизывает капельку и опять отправляется на работу. А муравей-бочка снова засыпает среди других таких же бочек.

Вот какая «живая» техника у муравья — орудия и утварь у него не искусственные, как у человека, а естественные, такие, с которыми он никогда не может расстаться.

У бобра орудия тоже живые. Он валит деревья не топором, а зубами. Значит, муравьи и бобры не делают своих орудий. Они родятся с готовым инструментом.

Или возьмите клеста-еловика.

За обедом клест не употребляет ни ножа, ни вилки. Весь его столовый прибор составляют щипцы, которыми он с большой ловкостью вскрывает еловые шишки, вылущивая из них семена. Со своим столовым прибором клест никогда не расстается (даже когда спит) по той простой причине, что столовым прибором ему служит его собственный клюв.

Клюв этот так же приспособлен к еловой шишке, как ореховые щипцы к ореху или пробочник к пробке.

Разница только в том, что ореховые щипцы приспособил к ореху человек, а клест-еловик сам приспособился в течение тысячелетий к еловому лесу, к добыванию семян ели. На первый взгляд это, конечно, удобно: живой инструмент не потеряешь. Но если вдуматься, то всякому станет ясно, что инструмент этот не так уж хорош. Его не исправишь и не переделаешь.

Бобр не может отнести свои резцы в починку, когда они у него от старости делаются тупыми. А муравей не может заказать себе в мастерской новую, усовершенствованную ногу, чтобы удобнее и быстрее рыть землю.

Но откуда мы знаем, что человек направился в речные долины?

Туда ведут следы.

Как же могли сохраниться следы человека до нашего времени?

Речь идет не об обычных следах, не о следах, которые оставили ноги, а о следах, которые оставили руки.

Лет сто тому назад во Франции, в долине реки Соммы, работали землекопы. Они добывали из древних речных наносов песок, гравий, булыжник.

Очень-очень давно, когда Сомма была еще молода, когда она еще только прорывала себе дорогу в земле, она была такая быстрая и сильная, что несла с собой большие камни. По дороге река била камень о камень, стирала все неровности, шлифовала обломки скал, превращала их в гальку и голыши. Потом, когда река поутихла и успокоилась, она занесла голыши и гальку песком и глиной.

Из-под этих-то глин и песков и добывали гальку заступы землекопов.

Но странное дело: некоторые камешки были совсем не гладкие, а наоборот, неровные, как будто обитые с двух сторон. Кто мог придать им такую форму? Ведь не река же, которая камни шлифует.

Странные камни попались на глаза местному жителю Буше де Перту. Буше де Перт был ученый. У него была дома богатая коллекция всяких находок, обнаруженных в земле на берегах Соммы. Тут были и клыки мамонтов, и рога носорогов, и черепа пещерных медведей. Все эти страшилища когда-то так же часто спускались на водопой к реке Сомме, как теперь лошади или овцы.

Но где же сам древний человек? Его костей Буше де Перту никак не удавалось найти.

И вдруг он увидел странные камни, найденные в песке. Кто мог их так заострить с обеих сторон? Буше де Перт решил: это мог сделать только человек.

С огромным волнением рассматривал ученый свою находку. Правда, это не были останки древнего человека. Но это были его следы — следы его работы. Было ясно, что тут работала не река, а рука.

О своем открытии Буше де Перт написал книгу, которую смело назвал: «О сотворении — сочинение о происхождении и развитии живых существ».

Тут-то и началась борьба. На Буше де Перта — так же как впоследствии на Дюбуа — напали со всех сторон.

Виднейшие археологи принялись доказывать, что этот провинциальный любитель древностей ничего не смыслит в науке, что его каменные «топоры» — подделка и что его книга должна быть осуждена, потому что она посягает на учение церкви о сотворении человека.

Целых пятнадцать лет длилась борьба между Буше де Пертом и его противниками.

Буше де Перт поседел и состарился, но упорно продолжал бороться, доказывая глубокую древность человеческого рода. Вслед за первой книгой он написал вторую, третью.

Силы были неравные, и все-таки Буше де Перт победил. К нему на помощь подоспели геологи Лайел и Прествич. Они побывали в долине Соммы, обследовали карьеры, изучили коллекции де Перта и после самой тщательной проверки заявили, что орудия, найденные де Пертом,— подлинные орудия древнего человека, который жил во Франции еще тогда, когда там водились слоны и носороги.

Книга Лайела «Геологические доказательства древности человека» заставила замолчать противников де Перта. И тут все стали говорить, что де Перт, собственно говоря, ничего нового не открыл, что орудия древнего человека находили и раньше.

На это Лайел не без остроумия ответил: «Каждый раз, когда наука открывает что-нибудь важное, сначала говорят, что это противоречит религии, а потом заявляют, что это давно всем было известно».

Теперь таких каменных орудий, какие нашел де Перт, найдено много. Чаще всего их обнаруживают в карьерах по берегам рек, где добывают щебень и песок.

Так, заступ теперешнего рабочего встречается в земле с орудиями тех времен, когда люди только начинали работать.

Самые древние из каменных орудий — это камни, обитые с двух сторон ударами другого камня. Но вместе с ними попадаются и просто отщепы, осколки, которые получались, когда камень раскалывали на куски.

Вот эти-то каменные орудия и есть следы рук, которые ведут к речным долинам и отмелям. Там, в речных наносах и на отмелях, человек разыскивал подходящий материал для своих искусственных когтей и клыков.

А это уже было настоящее человеческое занятие. Зверь может разыскивать еду или строительный материал для гнезда. Но он никогда не станет заниматься поисками материала для изготовления собственных когтей или зубов.

Так в самом же начале своей жизни, полной приключений, человек становится нарушителем правил, существующих в природе.

В самом деле, древесный житель спускается с дерева и принимается бродить по земле. Да еще поднимается на задние лапы и начинает ходить не так, как ему это на роду написано. И к тому же еще и ест не то, что полагается, и еду добывает не так, как водится.

В природе все животные и растения связаны между собой «цепями питания». Где-нибудь в лесу белки едят еловые семена, а белок едят куницы. Получается цепь: еловые семена — белка — куница. Но белки едят не только еловые семена, но и многое другое, например грибы и орехи. А белок едят не только куницы, но и другие хищники, например ястреб-тетеревятник. Получается вторая цепь: грибы и орехи — белка — ястреб-тетеревятник. Такими цепями связаны все обитатели леса.

Наш герой тоже был связан цепями питания со всем миром, который его окружал. Он, например, ел плоды, а его самого ел тигр-махайрод.

И вдруг наш герой принимается рвать эти цепи. Он начинает есть то, чего раньше не ел. Он отказывается быть едой для всяких тигров-махайродов, которые ели его предков в течение сотен тысяч лет.

Как же он так осмелел? Как же это он решился спуститься с дерева на землю, где его поджидали острые зубы хищников? Ведь это все равно что кошке слезть с дерева, когда внизу ее стережет злая собака.

Смелость человеку дала его собственная рука. Тот же самый камень, взятый в руку, та же палка, которая годилась для добывания еды, служили и для защиты. Первое же орудие человека стало и его оружием.

К тому же человек никогда не бродил по лесам один.

Отпор хищнику давала вся стая, которая теперь уже не была безоружна.

А кроме того, не надо забывать и об огне. С помощью огня человек мог напугать и отогнать самого страшного зверя.