Ее уже ждут печатные станки в городе Нюрнберге, в типографии печатника Петрея.

Коперник решился наконец расстаться со своим детищем. Пусть оно живет своей жизнью, пусть воюет с невежеством, пусть защищает истину.

Разве настали лучшие времена?

Нет, их уже Копернику не дождаться. Да и много ли осталось ему жить на свете? Он хотел бы перед смертью увидеть труд своей жизни завершенным. Рукопись может погибнуть, но из многих напечатанных экземпляров хоть один да уцелеет...

Книга еще не дошла до читателя, еще не вступила в бой, а ей уже приходится с трудом пробивать себе дорогу.

Редактор убеждает Коперника «прибавить что-нибудь, чтобы успокоить богословов». Коперник остается глух к этому искушающему голосу. Он знает: тут не может быть сделок, тут прибавить что-нибудь — значит уничтожить все. А на это он не может пойти.

Как же спасти книгу?

Он оглядывается кругом. Все христиане в Западной Европе разделились на два лагеря. Во главе одного стоит папа, во главе другого — Лютер. Этот сын тюрингского рудокопа поднял восстание против папы. Не стесняясь в выражениях, он громит католических богословов. Но это не помешало ему обоззать и Коперника дураком, едва только до него дошел слух о новом учении.

«Так не посвятить ли книгу папе? — думает Коперник.— Быть может, папа возьмет книгу под свое покровительство хотя бы потому, что ее осудил Лютер?»

И если книга все равно должна предстать перед судом богословов, так пусть уж лучше ее судьей будет сам папа, а не какой-нибудь вармийский епископ.

Коперник пишет посвящение:

«Святейший отец! Я хорошо знаю, что некоторые, как только проведают, что я в этой книге приписываю земному шару движение, скажут, что меня нужно осудить за это... Я уже почти решился отложить в сторону мой готовый труд, боясь, что новизна и кажущаяся нелепость моего мнения вызовут ко мне почти презрение. Но мои друзья уговаривали меня издать мою книгу... То же самое требовали от меня и многие другие ученые и знаменитые мужи, настаивавшие на том, что я не должен смущаться подобными мыслями и, напротив, обязан принести свои труды на общую пользу математиков.

Твое святейшество, вероятно, не столько изумится тому, что я осмелился выпустить в свет плоды многих ночей труда, сколько тому, каким образом могла мне прийти мысль, что Земля движется, тогда как все математики утверждали противное, да и вообще казалось это против здравого человеческого смысла...»

И дальше Коперник рассказывает, что заставило его пойти против всех, против того, что считается здравым смыслом

Он выражает надежду, что папа защитит его от клеветников, хотя, по пословице, от жала клеветы нет средств. И он заранее с презрением отвергает обвинения, которые могут выдвинуть против него невежды:

«Если бы нашлись пустые болтуны, которые, хотя они и не'смыслят ничего в математических науках, позволили бы себе осуждать или опровергать мое предприятие, намеренно искажая какое-либо место священного писания, то я не стану обращать на них внимания, а напротив, буду пренебрегать подобным неразумным суждением...»

Проходит месяц за месяцем, вслед за зимними бурями наступает весна.

Все чаще проступают звезды над Фрауенбургом. Но старый каноник не выходит больше по ночам на крепостную стену. Он лежит больной на своей узкой койке.

На его полке стоят рядом с книгами астрономов и математиков книги об искусстве врачевания: «Сад здоровья», «Роза медицины». Коперник не только астроном, но и врач. Бывало, прежде, он каждое утро навещал своих больных внизу, в городских предместьях. Он не брал денег с этих бедняков. Уходя, он частенько оставлял на столе не только какие-нибудь целебные пилюли из дорогостоящих смол и пряностей, но и несколько серебряных монет.

А теперь он лежит один, и некому о нем позаботиться...

Он знает, что ему недолго осталось жить. И потому он особенно напряженно прислушивается к каждому стуку, к шагам по лестнице.

Он представляет себе: вот откроется дверь, и на пороге появится его молодой друг с большой книгой в руках.

Но дни проходят, их остается меньше и меньше, а книпи все нет.

Ему уже кажется, что он так и не дождется ее, не увидит. Но ее все-таки приносят — в последний день его жизни, за несколько часов до смерти. Он берет книгу в руки и смотрит на нее, но мысли его уже далеко...

И, может быть, хорошо, что Коперник не в силах еще раз перелистать свою книгу. Если бы он раскрыл ее, он увидел бы на первой странице никем не подписанное предисловие. Вопреки его воле редактор сделал то, что хотел. Он добавил «кое-что» к книге, и это «кое-что» было той каплей яда, которой было бы довольно, чтобы отравить последние минуты Коперника.

Заранее оправдываясь перед будущими обвинителями, угодливо забегая вперед, редактор пишет, что автор книги не сделал ничего, достойного порицания. Его учение ни для кого не обязательно. Это только одно из возможных предположений, которое удобно тем, что упрощает вычисления. Да и вообще, если кто хочет узнать что-нибудь достоверное, пусть не обращается к астрономии. Она ничего достоверного не утверждает, «а кто примет за правду то, что в книге написано, тот, прочтя ее, сделается еще глупее, чем был...»

Молодой друг Коперника пришел в ярость, когда это прочел. Скорбь об умершем смешивалась в его душе с гневом против гнусного предателя. Но делать было нечего. Книга уже вышла и продавалась в лавках.

Ее читали и друзья и враги. Врагов, как и предвидел Коперник, было больше, чем друзей.

Профессор Меланхтон, друг Лютера, «учитель Германии», писал, что учение Коперника — это бессмыслица, что печатать такие книги — значит нарушать приличия и подавать дурной пример. «Глаза — свидетели, что небо обращается вокруг Земли в двадцать четыре часа!»

По указке «учителя Германии» принялись хором поносить книгу и его многочисленные ученики.

Но те люди, для которых книга была написана, встретили ее так, что Коперник мог бы быть доволен. Знаменитый астроном Тихо де Браге написал даже в честь Коперника восторженную оду.

У Тихо де Браге была О1ромная обсерватория. Она называлась по имени музы Урании — Ураниенбург. Там, в этой крепости науки, было много больших и сложных приборов. А у Коперника был всего только один простенький прибор, который он сам смастерил из еловых палочек. После его смерти друзья отослали этот прибор Тихо де Браге Прославленный астроном был не только астрономом, но и поэтом. Он воспел в стихах эти тоненькие еловые жердочки, по которым Коперник сумел подняться до звезд

Мы подошли к развязке этой главы. Но, как часто бывает и в книгах и в жизни, развязка одной главы — это завязка следующей.

А рукопись по-прежнему лежит на столе, дожидаясь лучших времен. Но времена становятся не лучше, а хуже.

В Фрауенбурге появляется новый каноник—доктор Гозиус. Его называют «молот еретиков». Ему всюду мерещится ересь. Он шпионит за каждым шагом Коперника и обо всем доносит епископу. Коперник в опале. Молодые каноники сторонятся его. Даже разговор с Коперником может навлечь на человека подозрение.

Удары падают все ближе.

У Коперника был один только друг в капигуле. Этого друга изгоняют, обвинив в безбожии.

Старый астроном почти не выходит из своей башни. Силы начинают оставлять его. О нем заботилась его дальняя родственница. Она много лет вела его скромное хозяйство. Копернику пришлось и с ней расстаться: ему дали понять, что не место женщине в доме каноника.

Ему ничего не запрещают и ничего не приказывают. Его «отечески» увещевают, ему «братски» советуют. Но каким одиноким чувствует он себя среди «любящих» братьев-каноников, под отеческой опекой епископа!

И вдруг происходит событие, которое снова возвращает ему прежнюю бодрость, прежнюю веру в человека. К нему приезжает гость, молодой профессор математики Георг-Иоахим Ретик. Это нетерпеливый читатель, который не дождался выхода книги и явился сам, чтобы прочесть ее в рукописи.

Старая башня оживает. В ней раздаются громкие голоса.

Профессор Ретик потрясен книгой. Он убеждает Коперника не откладывать больше печатания. Сам Аристотель, говорит он, отказался бы от своих взглядов, прочитав эту книгу. Ее нельзя держать под спудом, когда она так нужна.

Коперник все еще колеблется. «Не лучше ли,— спрашивает он,— издать одни таблицы? Рядовой астроном воспользуется готовыми вычислениями. А тот, на кого милостиво взглянул Юпитер, у кого есть дар божий, тот сам найдет и выведет по таблицам новую систему мира».

Но молодой друг Коперника не согласен с этим. Ему не терпится вступить в бой.

Вот в книжных лавках появляется маленькая книжечка. На ее заглавном листе написано:

«О книгах обращений ученейшего мужа и превосходнейшего математика, достопочтенного господина доктора Николая Торнского, каноника Вармийского, составленный неким молодым студентом математики первый рассказ».

Кто этот «молодой студент»?

Это новый друг Коперника — профессор Ретик. Его книжечка идет, как глашатай, впереди, предупреждая весь мир о великой книге, которая скоро последует за ней.

С молодым задором прокладывает Ретик дорогу своему учителю сквозь толпу невежд, завистников, интриганов. Сколько в этой толпе тупиц, без единой собственной мысли в голове! Сколько упрямых начетчиков, для которых ссылка на авторитет дороже истины! Они боятся нового, как филин боится солнечного света. Они цепляются за свою лженауку, потому что если она рухнет, им негде будет больше ютиться.

Как буря, врубается в их ряды молодой соратник Коперника.

Он восклицает: «Кто хочет быть философом, у того должен быть свободный ум!» Он высмеивает тех, кто думает, что старые прописи верны потому, что они старые. Он напоминает им, что не астрономы распоряжаются небесными явлениями, а небесные явления господствуют над астрономами. Он клянется, что сам Птолемей, если бы ожил, не остался бы верен своей собственной системе.

Кого же на этот раз мы выберем в герои?

Направим свой путь к туманным берегам Балтийского моря. На плоской равнине, у залива, отгороженного от моря песчаной косой, разыщем маленький польский городок Фрауен-бург. Его островерхие дома с многоэтажными чердаками, с красными черепичными кровлями теснятся, словно ища защиты, к замку, стоящему на холме.

У замка — толстые, крепкие стены. По углам высокие башни смотрят, как четыре сторожа, на север и на юг, на восток и на запад. Этот замок не раз штурмовали тевтонские рыцари. Они сжигали вокруг деревни, вырубали сады, превращали поля в пустыри. Но замка они взять не могли.

Впрочем, замок ли это?

Высоко над его стенами уходят в небо острые шпили собора. В часы богослужения далеко разносится по равнине медный голос колоколов с многоярусной колокольни.

За белыми стенами прогуливаются по дорожкам тенистою сада люди в шапках, отороченных мехом, в длинных одеждах с широкими рукавами.

С первого же взгляда видно, что обитатели замка не светские люди, а духовные.

Так, может быть, это монастырь?

Нет, эти люди в рясах ведут совсем не монашеский образ жизни. Многие из них, когда приходит их черед служить обедню, нанимают вместо себя священника. Им живется неплохо на доходы от обширных угодий, на налоги и подати, которые они собирают с окрестных городов и деревень. Они хоть и не рыцари, а каноники, но их глава — епископ Вармийский — не уступит любому светскому властителю. Они его вассалы, они составляют его двор, капитул.

Но совсем не ради этих праздных, сытых трутней разыскали мы Фрауенбург среди других городов Европы. Есть в этом улье и рабочая пчела.

Далеко за полночь горит свеча в верхнем окне северозападной башни. Если ночь ясная, дверь башни открывается. и на широкую крепостную стену выходит старик. В одной р^ке у него фонарь, в другой — странный инструмент, что-то вроде треугольника из линеек. Старик опускает на пол фонарь, устанавливает на подставке прибор. Потом, облокотившись о парапет, внимательно оглядывает небо.

Он приветствует звезды, как старых знакомых. И звезды словно отвечают ему: «Доброй ночи».

Он берется за свой прибор. Одна из линеек заменяет ему трубу: на ней укреплены две маленькие дощечки с дырочками. Чтобы навести прибор на звезду, надо ухитриться увидеть ее сквозь обе эти дырочки. Вращая линейку около оси, старик наводит ее на красную немигающую точку, горящую, словно капля вина, среди мерцающих звезд. Это планета Марс.

Потом он подносит к своему прибору фонарь и отсчитывает на линейке черточки, нанесенные чернилами. Высота планеты определена.

Старик доволен — выдалась ясная ночка. Такие ночи не часто бывают здесь, на севере. Он вспоминает итальянское небо, которое было его букварем, когда он изучал много лет назад звездную грамоту.

Вспоминается ему и его первый учитель — астролог Доми-нико ди Новара. У этого профессора была нелегкая служба: он составлял календари и гороскопы, предсказывал затмения, определял счастливые и несчастливые дни. Но он занимался этим без особого рвения — только чтобы заработать себе на жизнь. А жить ему надо было, чтобы смотреть на звезды.

Как давно все это было!

Старик запахивает полы своей одежды и возвращается в комнату.

Там на столе лежит большая рукописная книга. Эта книга — его детище. Она так же дорога ему, как дорог младенец матери. Впрочем, младенцу уже больше тридцати лет.

«Издавай на девятом году»,— вспоминает старик совет римского поэта Горация. Прошло уже почти четырежды девять лет, а рукопись все еще лежит на столе автора.

Старик перелистывает большие страницы. На заглавном листе написано по-латыни:

«Николая Коперника из Торна —

Об обращении небесных кругов шесть книг»

Он снова просматривает — в который раз! — главу за главой.

В первой книге идет речь о форме Земли. Как трудно было вбить людям в голову, что Земля — шар!

Копернику вспоминаются слова философа Лактанция: «Только сумасшедший может поверить, будто на другой стороне земли травы и деревья растут корнями вверх, а у людей ноги выше головы».

Этот римский ритор, учитель красноречия, принявший христианство, мало смыслил в науках. Но его невежество не мешало ему поднимать на смех тех, кто был ученее его. А ведь смешон-то был он сам со своими ребяческими рассуждениями.

Коперник с грустью думает:

«Сколько веков прошло, а Лактанции не перевелись. Когда люди не хотят понимать, их не убедишь. Что скажут ученые невежды, когда прочтут эту книгу! Они уверены, что Земля неподвижна. И вдруг они увидят вот эту таблицу, на которой не Земля, а Солнце занимает престол посреди мира. Солнце, как царь, управляет семейством планет. А Земля только одна из шести. Вот она бежит по предназначенному ей кругу — между Венерой и Марсом».

Коперник забывает о врагах. Он любовно рассматривает свое творение, свою таблицу.

Насколько такое расположение светил правильнее, чем то, которое принято всеми со времен Аристотеля и Птолемея! Тут не приходится строить множество кругов для объяснения попятного движения планет. Взглянув на эту таблицу, каждый, кто хоть что-нибудь смыслит в математике, сразу поймет, почему, например, Марс кажется нам то меньше, то больше: ведь он то удаляется от Земли, то приближается к ней.

В этом расположении светил столько гармонии, такая стройная связь, какой больше нигде не найдешь. Она сразу распутывает все противоречия, разрешает все разногласия, смущающие астрономов. Ведь они даже не в состоянии вычислить в точности величину года. Они не могут составить сносного календаря. Вычисляя движение светил, они пользуются то одним, то другим планом вселенной. Это все равно как если бы художник брал из разных картин руки, ноги, головы и составлял из них уродов.

Недаром моряки давно уже жалуются, что звездные таблицы только сбивают их с пути.

Пора положить этому конец!

Коперник перелистывает рукопись дальше — словно перелистывает свою жизнь. Сколько в этих ровных строчках тревог и сомнений, сколько бессонных ночей! Ведь это не так просто — идти одному против всех.

Эта книга еще не родилась, о ней только слухи идут, а у нее уже есть ненавистники. Они требуют, чтобы правители обуздали дерзкого астронома, который заставляет Землю двигаться, а Солнце стоять. Они ссылаются на священное писание: Иисус Навин велел остановиться Солнцу, а не Земле. Они только и ждут выхода книги, чтобы потребовать ее осуждения.

Нет, пусть она еще полежит здесь, на столе, подождет лучших времен. У нее ведь есть и друзья. Их немного. Но зато это просвещенные люди.

Коперник снова вспоминает молодые годы, свои беседы с итальянскими учеными. Они обсуждали то, что церковь запрещала обсуждать, они сомневались в том, в чем верующему не полагалось сомневаться. И тогда тоже не все писалось, что думалось, и не все печаталось, что писалось. Прежде чем начать беседу, закрывали наглухо двери. Ведь у инквизиторов слух тоньше, чем у мухи.

И все-таки новые мысли делали свое дело. Может быть, и эта книга не была бы написана, если бы не было тех бесед.

Коперник закрывает книгу и, взяв свечу, идет в свою маленькую спальню, где над узкой кроватью стоят на полке тесными рядами томики в переплетах из белой свиной кожи. Это его любимые поэты и философы. Он снимает с полки Вергилия, чтобы размеренным гекзаметром успокоить слишком взволнованные мысли, усмирить бунтующее сердце.