Говоря о своих встречах с Алексеем Максимовичем, М. Ильин вспоминал один из разговоров на эту тему, который произошел в Горках.

«Дело было вечером,— рассказывал он.— Света еще не зажигали. Мы сидели в полутемной комнате у остывающих стаканов с чаем. Над лугами проступали первые звезды. Алексей Максимович заговорил о бесконечности пространства, в котором рассеяна материя. Вот она собирается в звезды, от звезд отделяются планеты, возникает жизнь, возникает мыслящая материя, в которой природа осознала себя. Достоевский когда-то сказал устами одною из своих героев «Широк человек, я бы сузил». А вот Горький требовал наоборот — рассказать детям о человеке — преобразователе мира, о высотах, которые человек может завоевать и завоюет...»

Нельзя себе представить замысел, который был бы более по душе М. Ильину Об этом позволяет догадываться вдохновенный гимн познанию, заключенный в рассказе о рождении Человека-Великана.

Весь предшествующий литературный опыт подготовил М. Ильина к этой большой работе.

М. Ильина радовали практические результаты научного прогресса, но с не меньшим энтузиазмом он отмечал в них торжество познающей мысли, борющейся с незнанием. И в литературе его по большей части интересовал не конкретный эксперимент и даже не сам его исполнитель, а, если можно так выразиться, приключения мысли, логика и методология естествознания, которые неотрывны, разумеется, от самого предмета исследования, но представляют собой особый познавательный интерес. Однако, с наслаждением проникая в бездны отвлеченности, Ильин ни разу не изменил своей литературной сущности, литературу называют «человековедением», но есть ли что-либо более человечное, чем человеческая мысль?!

Почти в каждой своей книге М. Ильин в той или иной форме высказывал свое заветное стремление — помочь читателю за отдельными фактами и отдельными достижениями разных наук увидеть мир в целом. В какой-то мере это Ильину удавалось и в тех его книгах, которые были посвящены более конкретным, локальным темам. Во всех случаях читателя обогащало его умение обнаруживать не явные, но реально существующие связи между разными, на первый взгляд, явлениями природы, часто определяющими существо научных открытий или технических усовершенствований. Так, например, излагая «историю вещей», он неизменно подчеркивал глубинное родство различных явлений, проводя свои смелые аналогии между свечой и газовым заводом или подчеркивая универсальность принципа «дробления света» применительно к прогрессу электрического освещения. В «Рассказах о вещах», опубликованных в первом томе данного издания и представляющих собой фрагменты той истории культуры, которую М. Ильин писал всю свою жизнь, с большой изобразительной силой конкретизируется образ культурной эстафеты поколений, описание которой в общем виде составляет содержание всей истории Человека-Великана. Этот определенный им самим идеал — научно-художественная эпопея с тысячами героев на первом плане и миллионами позади — нашел свое полное воплощение в книге «Как человек стал великаном». Здесь авторами было обретено желанное единство замысла и исполнения. Здесь появилась органическая цельность повествования, которая определилась правильным выбором его героя. Главный герой этой примечательной книги — познающий человеческий разум. В книге рассказано о его рождении и становлении с позиций исторического диалектического материализма, основное содержание вдохновившей М. Ильина исторической драмы — это именно борьба за освобождение познающего разума.

Марксистское положение о том, что труд создал человека и что в борьбе противоречий именно под давлением потребностей практики формировалось понимание объективных законов природы, авторы книги наполняют конкретным, живым и образным содержанием.

Обобщающий образ, на котором построена книга, непосредственно внушен М. Ильину работами Маркса. Говоря о развитии средств труда, Маркс показал, как предмет, данный самой природой, становится рычагом деятельности рабочего, органом, который тот «присоединяет к органам тела, удлиняя, вопреки библии, естественные размеры последнего».

Рассказ о том, как человек в этом смысле стал великаном — о развитии технической мощи современного человека,— М. Ильин ведет во многих своих произведениях и во второй части книги «Как человек стал великаном». В первой же части этой книги М. Ильин рассказывает, как человек стал человеком. «Труд... первое основное условие человеческого существования — и это в такой мере, что мы в известном смысле должны сказать: «Труд создал самого человека». Это положение Энгельса целиком определило содержание книги.

Такова завязка грандиозной драмы, в которой действующими лицами выступают многочисленные поколения людей, а сценой, на которой она раскрывается, служат сменяющие друг друга общественные формации.

Эта драма преисполнена светлым оптимизмом, хотя временами она переходит в трагедию. Надо было обладать афористическим даром М. Ильина, чтобы в нескольких строках обозначить содержание сотен страниц этой эпопеи. Вот картина, которая неизменно его волнует: человек пробивается к свободе, истине и власти над природой. Но когда он думает, что уже достиг свободы, оказывается, что она досталась ему вместе с рабством. Ему казалось, что он приближается к истине, но на пути к ней встает стена суеверий и предрассудков. Он гордится своим богатством, но оно приходит к нему рука об руку с нищетой. Он научился добывать железо, но сделал из этого железа не только плуг, но и меч. Он насадил на земле сады, виноградники, масличные деревья, а вслед за тем принялся их вырубать и жечь. Он покорил морские волны и заставил ветер гонять корабли, но никогда ветер и волны не топили столько кораблей, сколько потопил он сам, став владыкой моря. Много было у него врагов, дикие звери нападали на него, когда он был гол и безоружен. Горы обрушивали на него свои лавины. Земля разверзалась под его ногами, но не было у него врага большего, чем он сам. И вся его жизнь — это история борьбы человека не только с природой, но и с самим человеком.

«Настанет время,— заключает Ильин,— когда не будет больше этого разлада, когда Человек-Великан всю свою мощь обратит против еще бунтующих сил природы». Радостная песнь этому наступившему уже времени — следующая, главная тема творчества писателя. Она широко представлена в других произведениях писателя, но пока мы остаемся в рамках повествования о рождении Человека-Великана — повествования, сжатого до предела, освобожденного от всего лишнего, второстепенного и сохранившего при этом впечатляющую силу образности. Читатель видит, как Человек-Великан продвигается вперед, сквозь все препятствия, спотыкается, падает, теряет дорогу, то и дело оглядывается, но идет все вперед и вперед! «Возвращение невозможно!» — констатирует Ильин. И в этом утверждении с наибольшей силой выражен весь пафос его книги.

Главное для Ильина — это научить читателя уважать трудовой опыт поколений, дать представление о коллективном характере научн'ого и технического творчества. Настойчиво и последовательно во многих своих произведениях подчеркивает он важную мысль, которая в книге «Как человек стал великаном» приобретает наибольшую отточенность и завершенность,— один человек не может проделать и части того огромного числа опытов, которые понадобились для реализации любого завоевания культуры. Об этом долгом пути напоминает читателю М. Ильин всякий раз для того, чтобы вооружить его пониманием исторической закономерности технического прогресса, этой основы становления Человека-Великана.

«Великий русский критик Д. И. Писарев мечтал о книгах, которые в художественной форме популяризировали бы научные знания. Требованиями насытить литературу для детей изложением «точных, простых и занимательных объяснений» полны и педагогические статьи Добролюбова. Вышедшая книга М. Ильина и Е. Сегал «Как человек стал великаном»,— писала «Правда» в 1940 году,— отвечает этим высоким требованиям. Перед нами книга о человеке, ставшем из раба природы ее хозяином».

Но что такое книга, раскрывающая существо вещей, показывающая мир в развитии, мир как единое целое? Это философская книга, воспитывающая материалистическое мировоззрение. И в этом отношении книга «Как человек стал великаном» обладает многими непреходящими достоинствами. Она всесторонне прослеживает исторические корни союза «научного» идеализма и откровенного церковного мракобесия. Внешне сдержанная и спокойная, эта книга по сути своей воинственна и памфлетна; точное направление ее антиклерикального острия позволяет рассматривать ее как полезное оружие в борьбе идей двух миров сегодняшнего дня.

Но достичь такой боевой направленности своей книги авторам удалось не сразу.

В 1947 году «Правда» (30 июля, № 196) в статье М. Розенталя вернулась к оценке книги, второй и третьей ее части (Детиздат, 1946 г.).

Рецензент отмечал, что авторы, изображая античное общество, в своем увлечении борьбой идей не всегда достаточно четко обозначали те классовые силы, интересы которых определяет выдвижение на авансцену истории тех или иных философских положений. Эти недостатки подчеркивались в оценке творчества Ильина и другими авторами (Геннадий Гор, «Звезда», 1950, № 8 и др.). М. Ильин и его соавтор Е. Сегал внимательно отнеслись к мнению критики. Готовя к выпуску в свет все три части своего произведения, они по существу издали его в новом варианте. Они не только переработали соответствующие главы в свете замечаний критики, но и значительно расширили тот круг, в котором искали сюжеты своих поучительных историй, отчетливо обозначив также и то место в борьбе за мировую культуру, которое по праву принадлежит России, грудью своей оборонявшей Европу от набегов полудиких кочевников, принявшей и тяжкий гнет Орды, и подвиг освобождения от нее В исправленном виде книга вышла в 1948 г. (Профиздат). Но работать над своим произведением авторы продолжали. Заново была переработана первая часть (Детиздат, 1949). Смерть Ильина помешала закончить работу над остальными частями.

М. Ильин и Е. Сегал довели свою историю человека и человеческой мысли до начала современной науки, до изобретения микроскопа и телескопа. Этот большой труд уже находит свое развитие и продолжение. Время выткало повесть о человеке из тысяч нитей; каждый народ вплетал свою прихотливую линию в общий узор мировой культуры, а все вместе составили многоцветную ткань. Завершая свою книгу этим образом, Ильин замечает: «Ткань не снята со станка, не закончена». Многие разрабатывают эту тему, ей посвящены книги, не похожие друг на друга, но в каждой из них заложена частица того большого, честного и самоотверженного труда, который взяли на себя М. Ильин и Е. Сегал, не только продумав до конца горьковскую тему, но и сделав первую попытку осуществления этого колоссального замысла.

О. Писаржевский

Конец Бруно — это не конец человека. Оттого Бруно и встретил смерть так мужественно.

В заключительной главе обычно рассказывают о том, что случилось с героем через много лет и чем кончилась его жизнь

Но жизнь нашего героя бесконечна. И мы никогда не сможем довести рассказ о нем до конца.

Мы шли с ним вместе из города в город, из века в век. Мы побывали и в Милете, и в Афинах, и в Александрии, и в Риме, и в Византии, и в Киеве, и в Парижа, и в Лондоне, и в Москве, и на берегах Нового Света, и снова в Риме.

Нашего героя звали и Фалес, и Демокрит, и Аристотель, и Архимед, и Лукреций, и Марко Поло, и Афанасий Никитин, и Колумб, и Ермак, и Коперник, и Бруно.

Мы не могли перечислить всех имен нашего героя; ведь культуру создавали и создают миллионы.

Мы остановились на пороге новой науки и только издали увидали в руках у Галилея знакомые нам орудия исследования мира — микроскоп и телескоп.

Мы больше говорили о народах древности, чем о тех, которые позже вышли на сцену истории.

В жизни каждого народа, как в жизни дерева, есть явная для всех пора цветения и есть длительные времена скрытой работы, подготовки к расцвету.

На страницах этой книги мы только едва коснулись итальянского Возрождения. У нас еще нет великого итальянца Кампанеллы, который и в темнице мечтал о «Государстве Солнца», нет Шекспира и Ньютона, Вольтера и Лавуазье, Лейбница и Гете.

У нас в книге Америка только что открыта, все ее будущее впереди.

Мы уже видели, как вышел на сцену великий русский народ, как он боролся с суровой природой своей страны, как он осваивал ее необъятную ширь.

Но мы не могли еще рассказать о Ломоносове, Пушкине, Лобачевском, Менделееве, Павлове.

Сколько имен и судеб в этой книге, сколько людей и народов!

Из тысяч нитей выткало время повесть о человеке! У каждой нити свой цвет. Каждый народ вплетал свою прихотливую линию в общий узор мировой культуры. А все вместе составило многоцветную ткань.

Мы прерываем наш рассказ. Ткань не снята со станка, не закончена. Неустанно творит природа, и бесконечен труд человека.

Мы надеемся еще вернуться к нашему герою, чтобы показать, как он с каждым веком все дальше и дальше продвигался по пути к истине и к власти над природой.

Продолжая наш рассказ, мы должны будем довести его до той революции, которую произвели в науке Маркс и Энгельс.

Мы должны будем рассказать о том, как Маркс и Энгельс превратили философию в мощное орудие исследования мира.

Мы должны будем рассказать, как философия, которая прежде была делом немногих, стала достоянием миллионов и как великое учение марксизма-ленинизма сделалось оружием в борьбе за освобождение трудового человечества ог капиталистического рабства.

Его ведут на допрос. Он сидит на скамье со связанными за спиной руками. Перед ним на возвышении судьи с отцом-инквизитором во главе. Ох, уж эти «отцы» и «братья»! Насколько лучше жилось бы на свете без их «отеческой» и «братской» любви.

Все идет, как полагается: сначала просто допрос, потом допрос с пыткой. У инквизиции достаточно средств, чтобы заставить человека сознаться даже в том, о чем он и не помышлял.

Они знают по опыту, как можно сломить волю, терзая тело. Это особое искусство. Прежде всего скрутить руки веревками, просунуть в узел палку. Предложить узнику сказать правду. Если он откажется, повернуть палку, чтобы веревка крепче врезалась в тело.

Если узник будет молчать, дать еще поворот, потом еще и еще. И так пять, десять, двадцать раз.

Узнику снова предлагают сознаться во имя бога. Если он упорствует, прибегают к пытке водой и огнем. В камеру приносят ведра с водой, жаровню с углями.

В глотку узнику вливают ведро воды: «Если умрет, это его вина».

Его лицо обжигают раскаленным железом: «Он отрицает, поэтому к нему нет милосердия».

Пытка за пыткой. Отцы-инквизиторы день и ночь проводят в тюрьме, они здесь едят и пьют. Застенок — это их дом, пытка — развлечение...

Так пытали и Бруно.

Проходит восемь недель.

Как истерзано тело! Как давит, душит раскаленная свинцовая крыша! Скорей бы конец!

Но инквизиторам мало убить тело. Им надо сначала убить душу.

Бруно везут в Рим. Римские инквизиторы не захотели уступить такую лакомую добычу инквизиторам Венеции.

Шесть лет возятся они с истерзанным, измученным человеком. Они знают, как могуч его ум, как велики его знания.

Не родился еще такой философ, который мог бы опровергнуть его в споре. Так пусть же он сам опровергнет себя. Пусть сам убьет свое учение, прежде чем умрет. Он восхваляет науку, он защищает ее. Пусть же он при всех плюнет в лицо своей возлюбленной, предаст ее проклятью, отречется от нее навеки.

Но нет такой пытки, которая могла бы заставить Бруно это сделать.

Ведь он давно уже был готов к этому последнему испытанию. Он не раз говорил, обращаясь к самому себе:

«Будь настойчив, не теряй мужества, не отступай, даже если суд невежества будет тебе угрожать, будет пытаться уничтожить твой благородный труд.

Есть высокий трибунал разума, который сумеет отличить свет от тьмы. За твое дело восстанут верные и неподкупные свидетели и защитники. А твои враги найдут в собственной совести своего палача и мстителя за тебя»

И вот снова шаги в коридоре. Дверь открывается. Перед Бруно старый монах — генерал доминиканского ордена.

Снова предлагает он узнику признать свое учение еретическим, отречься от заблуждений.

И Бруно снова и снова с величайшим мужеством отвечает: «Я не могу и не хочу отречься, мне не от чего отрекаться».

Последнее заседание суда. Бруно во дворце великого инквизитора. Его заставляют преклонить колена. Ему читают решение.

Он хорошо понимает то страшное, что означают простые слова: «Предать брата Джордано в руки светской власти, дабы она поступила с ним по возможности кротко и без пролития крови».

Он знает цену этой кротости.

Эти люди кротко пытают, без гнева калечат, милосердно сжигают.

Он встает, поднимает голову. В его глазах презрение.

Он говорит:

— Вы произносите свой приговор с большим страхом, чем я его выслушиваю.

Да, он меньше боится, чем они. Он погибнет, но та, ради кошрой он погибнет, будет жить.

А его мучители хоть и проживут несколькими годами больше, но их мрачное, темное дело будет обречено историей на гибель.

Бруно осужден на смерть, но другие воители уже вступают в бой.

Уже Галилей готовит новые неопровержимые доводы в защиту науки и утверждает, что «Демокрит рассуждал лучше, чем Аристотель».

Уже искусные мастера шлифуют стекла, которые скоро будут собраны в телескоп и микроскоп.

Кончается время догадок и прозрений.

Наступает время неоспоримых доказательств.

Скоро люди своими глазами увидят то, что видели раньше только взором разума...

17 февраля 1600 года.

Сотни тысяч римлян спешат на площадь Цветов. Им предстоит увидеть небывалое зрелище. Сжигают знаменитого еретика. Там будет сам папа, там будут пятьдесят кардиналов, там будут паломники из всех стран, собравшиеся по случаю большого церковного праздника.

Не только вся площадь, но и соседние улицы запружены народом. Даже на крышах люди.

Когда-то римляне стекались толпами в Большой цирк, чтобы посмотреть, как будут гореть христиане.

Теперь другие римляне теснят, давят и душат друг друга, чтобы увидеть, как будут сжигать апостола новой истины.

А вот он и сам идет на свою Голгофу.

Нет пророка в своем отечестве. Римляне осыпают насмешками и бранью того, кем должны были бы гордиться.

Он — в балахоне, на котором намалеваны хвостатые черти и языки адского пламени. На голове у него нелепый колпак.

Все сделано для того, чтобы еретик казался смешным и жалким. Но смех умолкает, когда люди всматриваются в это бледное лицо, в эти глаза, глядящие поверх голов в бесконечность.

Кто-то в толпе говорит:

— Он должен радоваться, ведь он скоро перенесется в те самые миры, которые выдумал.

Но шутка не вызывает сочувствия.

Бруно спокойно поднимается по лестнице на высокую груду дров.

Палач крепко привязывает его цепью к столбу. У палача на голову накинут капюшон с прорезанными для глаз дырами.

Жертва смело глядит людям в глаза, а палачу приходится прятать лицо под маской.

Дрова подожгли. Ветер раздувает пламя. Оно уже подбирается к ногам, оно взбегает по одежде.

Монахи, стоящие рядом, жадно прислушиваются: может быть, хоть в эту минуту он изменит себе? Но их надежды напрасны. Им не услышать мольбы о пощаде, с его уст не сорвется стон.

Бруно не теряет сознания.

Какая сила помогает ему сдерживать крики?

Мы не знаем, о чем он думал в эти последние мгновенья.

Но мы знаем слова, которые он написал когда-то, предчувствуя свою неизбежную гибель:

«Я храбро боролся, думая, что победа достижима. Но телу было отказано в силе, присущей духу... Было во мне все-таки то, в чем мне не откажут будущие века. «Страх смерти был чужд ему,— скажут потомки.— Силой характера он обладал больше, чем кто-либо, и ставил выше всех наслаждений жизни борьбу за истину».

Пока он парил в бесконечной вселенной, за ним следили зоркие глаза. Не только его слова, но и его мысли подслушивали. Против него собраны обвинения — сто тридцать пунктов. Сто тридцать раз он отступил от учения святой католической церкви.

Он спешит из Неаполя в Рим, чтобы там найти защиту. Но вслед за ним идет донос: в его келье нашли книгу Эразма Роттердамского, которую он в спешке там оставил. Он сбрасывает рясу, надевает шляпу и плащ.

Эта светская одежда, эта шпага у пояса ему больше пристали, чем ряса.

Вот он — принц из сказки, который пришел, чтобы освободить Золушку.

Он добирается до гавани, садится на корабль. Свежий морской ветер обжигает лицо. Впереди — свобода.

Начинаются скитания по городам и странам.

Казалось бы, мир велик. Но для Бруно он тесен.

Он думает, что найдет прибежище для себя и для своей спутницы— науки — за стеной Альп, в свободной Швейцарии. Туда не могут дотянуться даже длинные руки доминиканцев.

Бруно в Женеве. Как легко ему дышится свободным воздухом! Но проходит несколько дней, и он видит, что надежда обманула его. Вера тут другая, чем в Риме, но нетерпимость та же. Вокруг не монахи, а лавочники, и добродетели здесь не монашеские, а торгашеские: кто богат, тот и свят. Но ханжества тут не меньше.

Бруно узнает в глазах все тот же знакомый ему затаенный огонек жадного, ничего не упускающего внимания. Ему рассказывают, что в городе есть особые должностные лица — старейшины. Они обязаны следить за жизнью каждого и дружески увещевать тех, кого заметят в проступке или в беспорядочной жизни. Их избирают так, чтобы они были в каждом квартале города и всюду «имели глаз». Стоит человеку замешкаться r праздничный день, и ему уже строго напоминают: пора идти в церковь.

В этом тихом, добродетельном городке, где все так степенно и чинно, еще витает призрак замученного Сервета.

Испанский врач Сервет тоже думал, что укроется в Швейцарии от глаз инквизиции. Это был знаменитый ученый. Он проник в глубь человеческого тела, он стремился открыть тайны кровообращения.

Женевские святоши приговорили его к сожжению за книгу, которую он написал.

Его не просто сожгли, его целых два часа жарили на костре.

Бруно следовало бы вести себя осторожнее, держать язык за зубами. Но он не хотел и не мог молчать.

Стоило ему увидеть невежду в одеянии магистра, как он громко, во всеуслышание заявлял: «Это самозванец! У науки нет с ним ничего общего».

Не прошло и нескольких месяцев после приезда Бруно, как в книжных лавках появился его памфлет, обличающий в невежестве одного из женевских ученых-самозваицев.

Этого было достаточно, чтобы Бруно познакомился с решетками и засовами женевской тюрьмы.

К счастью, он еще не успел совершить более тяжкого преступления. Его вскоре выпустили, дав понять, чтобы он больше не рассчитывал на гостеприимство женевцев.

Беспокойный гость уезжает.

И вог он уже в Тулузе читает лекции студентам. Где же место его прекрасной даме — науке,— как не в университете!

Еще темно, а студенты уже спешат со свечами и тетрадями в руках в аудиторию.

С восторгом слушают они своего нового молодого учителя, который так не похож на их старых, степенных профессоров.

Эти старички каждый год терпеливо повторяют одно и то же. Они объясняют так, что даже ясное становится неясным: «Насос качает воду потому, что природа боится пустоты; опиум усыпляет потому, что его природа такова, что он обладает свойством усыплять...» Студенты слушают, и им начинает казаться, что природа их профессора обладает свойством усыплять, хотя и не боится пустоты.

Не таков новый учитель. Когда он читает лекцию, перья в руках студентов мчатся по тетрадям, едва успевая угнаться за полетом его мысли А его мысль летит так далеко, что перед ней открывается весь мир.

Он учит сомневаться во всем, что считается неопровержимым Он идет против самого Аристотеля, против Платона.

Через тысячи лет с новой силой разгорается борьба между последователями Платона и последователями Демокрита.

Книги Платона невредимыми прошли сквозь века. Им покровительствовали и светские и духовные власти. Ведь язычник Платон так же, как христианские богословы, учил, что мир создан богом и что праведника ждет награда за гробом.

А книгам безбожника Демокрита пришлось плохо От них остались только отрывки, случайно уцелевшие в сочинениях других писателей,

Книги Демокрита сжигали язычники и христиане.

И вот эти книги словно воскресают из пепла. Демокрит снова ведет борьбу с Платоном ..

И снова приверженцев Демокрита обвиняют в безбожии.

Бруно покидает Тулузу и отправляется в Париж.

Здесь еще не стерты на дверях начерченные мелом кресты, которыми были отмечены дома еретиков-гугенотов Вот на этом мосту, где снова идет торговля, всю ночь убивали бегущих и трупы бросали в Сену. Из окон дворца, с балконов смотрели дамы, в неурочное время покинувшие постель, чтобы не пропустить небывалое зрелище. Это был праздник крови, торжество нетерпимости. За одну только ночь с 23 на 24 августа 1572 года католики перебили в Париже три тысячи гугенотов.

Бруно должен был бы вспомнить, что ведь это здесь, в Париже, наемные убийцы закололи на улице смелого мыслителя Пьера де ла Раме. Сначала здесь сожгли его книги, направленные против казенного, церковного Аристотеля. А потом умертвили и автора этих книг.

На первых порах счастье улыбается Бруно. Его представляют королю. И молодой король, падкий до всего нового, очарован необычайной забавой — беседами о науке. Он назначает Бруно профессором и даже не требует от него, чтобы он ходил к обедне.

Бруно мог бы стать придворным ученым, получать чины и награды. Но ливреи шьют не для таких людей. Он не холоп, а рыцарь. Он идет завоевывать мир для науки. Он всюду восхваляет ее. И горе тому, кто осмелится отнестись к ней без должного уважения! Он наносит удары направо и налево, поражая невежд. Но он один, а их много. И, не дожидаясь, пока они посадят его за решетку, он садится на корабль и переправляется через пролив...

Бруно в Оксфорде. Он появляется на кафедре. Он участвует в турнире, на котором бьются не мечами, а доводами, отражают удары ссылками на авторитет. Среди зрителей — весь цвет английской знати, двор, послы иностранных государств, сама королева. Тринадцать доказательств находит Бруно, тринадцать смертельных ударов наносит он своему противнику, ученейшему из оксфордских профессоров — доктору Нундиниусу.

Нундиниус обезоружен. Он чувствует, что побежден, и он совсем не по-рыцарски осыпает своего противника грубой бранью. Ему вторят хором его достопочтенные коллеги.

Докторские шапочки сбились набок, мантии развеваются, из глоток вылетают ругательства, достойные лондонских извозчиков.

Диспут закончен. Почтенные гости разъехались. Но и победителю приходится укладывать вещи. Вслед ему летят крики: «Прочь, прочь, более ученый, чем Аристотель, более глубокий, чем Платон! Убирайся отсюда — ты, о ком никто не знает! Кто ты такой, дерзкий юнец, осмеливающийся плыть против течения, по которому плывет столько великих ученых?..»

Нет, как ни расширился мир, он все еще тесен для такого большого корабля!

Куда он теперь направит свой путь?

Лондон, Париж, Магдебург, Виттенберг...

Все дальше и дальше, из страны в страну, от одной заставы к другой. Сколько их, этих застав! Весь мир разгорожен на враждующие княжества, города, секты.

Бруно — над сектами, и поэтому он для всех еретик. Он видит перед собой бесконечную вселенную, но для него нет места даже на маленькой Земле. Он возвещает величие человека, а вокруг люди терзают друг друга хуже чем дикие звери.

Но он не может и не хочет быть другим: кто прозрел, тот не станет жить, как слепой.

Все дальше и дальше. Прага, Гельмштедт, Франкфурт...

Бруно странствует из города в город. Он восхваляет науку там, где под звуки труб сжигают на площадях книги смелых мыслителей.

Он ведет непрестанную войну с «темными людьми». Он наносит и предупреждает удары. Он поражает низость, обуздывает наглость, обличает невежество.

Куда он ни взглянет, везде нетерпимость, везде соглядатаи, ханжи, лицемеры, тупицы, цепляющиеся за колеса, чтобы остановить колесницу истории.

Нигде нет места свободной мысли. Но если так, то стоило ли покидать родину?

Бруно любит человечество, и все-таки родина ему дороже всех стран мира.

Тот, у кого большая душа, кто готов обнять весь мир, тот и свою родину любит сильнее, чем человек с узкой, маленькой, себялюбивой душонкой.

Бруно возвращается в Италию. Если уж умирать, так на родной земле, под родным небом.

Там когда-то пел о природе его любимый поэт Лукреций. Там творил Леонардо да Винчи.

В годы скитаний Бруно не забывал об Италии. Но и в Италии не забывали о нем. Доминиканцы только и думали, как бы заманить к себе заблудшего брата.

И вот плетется искусная сеть — от ордена к духовнику, от духовника к одному молодому венецианскому патрицию. Патриций любезно приглашает Бруно к себе, обещает предоставить ему все, что нужно для спокойных научных занятий.

Соблазн велик. Бруно приезжает в Венецию и попадает в расставленную западню.

Одни встречали ее насмешками, другие осыпали похвалами, но никто не был к ней равнодушен. Она всегда была одна и та же, но многие из ее читателей уже не могли больше оставаться прежними, когда она попадала им в руки.

Она приходила к ним, эта опасная книга, как судьба, как жребий. Она будила спящих, она влекла даже робких к смелым, еретическим мыслям. Была великая радость в том, чтобы думать свободно, не так, как велит церковь. Но за эту радость приходилось платить иной раз великой ценой.

Попала книга Коперника и в руки одного молодого священника, который жил в маленьком городке недалеко от Неаполя. Священника звали Джордано Бруно. В келье у него было много книг. Одни стояли на полках, другие были спрятаны от чужих глаз.

Если бы настоятель монастыря произвел тщательный обыск в келье брата Джордано, он нашел бы там не только признанного церковью Аристотеля, но и поэму вольнодумца Лукреция «О природе вещей».

Вместе с восемнадцатью фолиантами «ангельского доктора» Фомы Аквинского он обнаружил бы и ядовитую книжечку Эразма Роттердамского под названием «Похвала глупости».

Где-нибудь под матрацем или под половицей были бы найдены и тетради самого Бруно. Развернув первую же из них, отец-настоятель наткнулся бы на такие вещи, которые заставили бы его побагроветь от возмущения.

Поэма «Светильник», диалог «Ноев ковчег»... Эти поэмы и диалоги высмеивали святое невежество, набожную тупость, порок в личине добродетели.

И это писал монах доминиканского ордена! Зачем же он носит рясу?

В самом деле, почему этот молодой вольнодумец — монах?

Ему было всего только четырнадцать лет, когда он вступил в монастырь святого Доминика. Доминиканцы издавна слыли суровыми ревнителями веры, грозой еретиков. Это они заседали в трибуналах «святой инквизиции». Это на их знамени была изображена собачья голова с горящим факелом в зубах. Как верные псы господни, рыскали они повсюду, вынюхивая запах ереси. Но они были и ученейшими из монахов. Они умели выискивать еретические мысли в самых темных, запутанных рассуждениях. «Ангельский доктор» Фома Аквинский был из их ордена. А ведь это он создал «Свод богословия», по которому не одно поколение доминиканцев училось распознавать, как следует и как не следует думать.

И вот четырнадцатилетний мальчик, который хочет побольше знать, впервые входит в тот самый монастырь святого Доминика, где когда-то учил Фома Аквинский.

Мальчик любит книги. А где же найти их, как не здесь, в богатой монастырской библиотеке? Ведь здесь только и делай, что читай. Мальчик всей душой стремится к науке.

И ему кажется, что он найдет ее, свою прекрасную даму, за высокими стенами монастыря.

Да, она здесь. Она скитается по монастырям с тех пор, как ее впервые привел в келью добрый старик Кассиодор.

Он думал, что ей будет здесь лучше, спокойнее. Но как побледнела здесь эта прекрасная муза, которая когда-то водила хоровод вместе с сестрами по холмам и долинам Эллады!

Она стала Золушкой, служанкой благочестивой и строгой госпожи — Теологии. Ее голоса здесь почти не слышно среди колокольного звона и молитвенных песнопений. У нее были суровые наставники и надсмотрщики. Сам доктор Фома Аквинский указал Золушке ее права и обязанности:

«Склоняй голову перед своей госпожой, ибо ум человеческий ниже божественной премудрости Не переступай этот порог, не выходи из этих стен, ибо у человеческого разума есть границы, он не все может познать. А если ты нарушишь запрет, если ты снова захочешь выйти на волю, ты будешь строго наказана: еретика ждет смерть...»

И вот Бруно в четырех стенах. Зачем он сюда попал, зачем он променял на эту тесную келью веселый и шумный простор мира? Он, сын воина и поэта,— зачем он стал монахом?

Он пришел сюда ради нее — ради науки. Ему нужен был еще больший простор, чем тот, который видели его глаза Он хотел, чтобы наука дала ему новое зрение, научила его видеть го, чего никто не видит.

А наука была здесь, в монастыре, вот в этой библиотеке, заставленной с пола до потолка тысячами книг...

Проходят годы. Бруно прочитывает одну книгу за другой. По шаткой лесенке поднимается он на самую верхнюю ступеньку, чтобы достать с полки запыленный том, которого давно уже никто не касался.

Далеко ли от полки до полки, от пола до потолка? Но, проводя долгие часы в библиотеке, Бруно странствует по векам и странам. Он снова проходит весь путь человечества. Философы Греции ведут его по дороге мудрецов, все дальше отодвигая стены миоа Вслед за греками приходят арабы и евреи. Аверроэс говорит ему, что мир вечен, что душа — только капля в океане человечества. Человек умирает, человечество остается.

Он углубляется в творения отцов католической церкви. После ясной греческой мудрости каким мрачным кажется ему учение всех этих «ангельских», «серафических», «тонких», «неопровержимых» докторов! Все больше сгущается туман, все теснее сдвигаются стены. Весь мир наполняют духи: наверху — ангелы, внизу — демоны. Ангелы вращают небесные сферы, демоны насылают бури. Где же человек? Его душу раздирают в борьбе эти таинственные силы, эти воинства крылатых духов.

Тесно, страшно в этом мире призраков, между огненной пропастью преисподней и холодной небесной твердью!

Бруно откладывает в сторону Фому Аквинского и снова погружается в книги древних ученых. Он изучает Аристотеля. Но он уже не видит того живого Аристотеля, который когда-то блуждал в поисках истины, терял и снова находил дорогу. Сотнями своих вопросов, подвопросов, разделов «ангельский доктор» сумел и Аристотеля превратить в высохшие, окостеневшие мощи.

Каким тесным кажется Бруно тот аристотелевский мир, в котором «Земля помещается в воде, вода в воздухе, воздух в огне, огонь в небе, а небо уж ни в чем другом»!

Последняя сфера, усеянная звездами, а за ней уже нет больше природы, нет мира...

Все теснее сдвигаются стены. Бруно задыхается в своей келье, как в темнице. Он пришел сюда ради прекрасной дамы — науки. Но он видит, что и она гибнет здесь, в заточении.

С каждым днем все труднее Бруно дышать монастырским воздухом, видеть руки, перебирающие четки, глаза, воздетые к небу, но не видящие неба. Он чувствует, что он здесь чужой. Да и на него уже начинают смотреть с подозрением. Кто-то из братьев доносит отцу-настоятелю, что брат Джордано смеялся над книгой о семи радостях пречистой девы. Другой приходит и рассказывает, что Джордано — даже вымолвить страшно! — осмелился вынести из своей кельи образа святых угодников и оставил только распятие.

Джордано подозревают в ереси. За ним зорко следят, но его еще не трогают.

В обычный срок он становится священником. Он служит обедни, крестит новорожденных, причащает умирающих. Ему приходится часто отлучаться из монастыря в Неаполь. И он спешит воспользоваться этой тенью свободы. Он заводит знакомства с учеными, он достает запретные книги.

И вот в его руки попадает книга Коперника.

С какой радостью чувствует он, как поднимается небо над его головой! В бесконечность уходят звезды, и Земля уже кажется светящейся точкой среди звезд. Исчезает гнетущий призрак: Земля, сдавленная сверху и снизу, мир, зажатый между райской горой и пропастью ада.

Вокруг необъятный простор, в котором так легко дышит грудь. И Земля, как птица, несется по небесной шири вместе со стаей сестер-планет.

Бруно с жадностью всматривается в таблицу, начертанную Коперником. Солнце посредине, а вокруг — на огромном расстоянии от него — сфера звезд.

Коперник раздвинул мир, но робко остановился перед этой последней, алмазной стеной мира. Зачем останавливаться, почему думать, что дальше нет ничего? Только потому, что так учил Аристотель? Но ведь Демокрит, Эпикур, Лукреций учили, что вселенная бесконечна, что мирам нет числа!

Бруно чувствует, что его долг, его призвание — разрушить эту последнюю стену. Он восклицает, обращаясь к самому себе-

«Найди убедительные доводы! Разбей и сбрось на землю с шумом и громом эти алмазные стены! Докажи людям, что мир не один, что миров бесконечно много. Открой дверь, чтобы все могли видеть другие звезды, подобные нашему солнцу».

И вот уже нет больше ни стен, ни каменного монастырского свода. Вокруг беспредельное пространство. Куда ни посмотришь, везде звезды. Им нет числа.

Вокруг звезд кружатся роем планеты. На этих планетах есть живые существа, которые так же не знают о нас, как мы не знаем о них. Бруно вглядывается в этот огромный, открывшийся перед ним мир.

Он уже с трудом различает среди звезд свою родину — Землю. Она едва заметной точкой мерцает в пространстве.

Что же тогда человек по сравнению с миром? Ничто?

Нет, человек познает эту беспредельность, он охватывает ее взглядом, он вмещает ее в своем разуме.

Великая радость охватывает Бруно. Он чувствует, как ширится его разум.

Он видит звезды, он видит атомы, и его душа парит, как на крыльях, между двумя бесконечностями — Большого и Малого мира.